Владислав Николаевич Конюшевский 
Комбриг

Боевой 1918 год – 3

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67779671
«Боевой 1918 год. Комбриг»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-149125-3
Аннотация

Чур уже вполне освоился в прошлом. Многого достиг, превратившись в героя войны с тевтонцами, о котором пишут как социалистические, так и буржуазные газеты. Но далеко не всем нравится проводимая им политика. И когда «старые большевики» пытаются ему указать на неверность поведения, то прагматичный командир подразделения морской пехоты, недолго думая, просто отдает настойчивых советчиков под трибунал. Только в Москве этот арест вызвал сильнейшее недовольство, и непредсказуемый краском был срочно вызван в столицу. Что его там ждет и чем закончится противостояние с «заслуженными революционерами», читайте в этой книге.

Владислав Конюшевский
Боевой 1918 год. Комбриг

© Владислав Конюшевский, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

Опираясь на деревянный брус, закрепленный поперек двери теплушки, я слушал ставший уже привычным редкий перестук колес, разглядывая чинно проплывающие мимо пейзажи. Тем более что неинтересная степь уже закончилась и пошло разнообразие. То роща, то поля, то речка, то виднеющаяся вдалеке деревня. Да и просто стоять вот так, ловя лицом не сильный встречный ветерок, было приятно. Ну, правда до тех пор, пока паровозный дым не начнет задувать в вагон. Тогда вся окрестная пастораль моментально приобретает кисло-едкий привкус сгоревших в топке дров, и дверь лучше прикрыть, зафиксировав веревкой, оставив узкую щель. А то теплушка может быстро превратиться в газенваген.
Хотя сам вагон нам достался, можно сказать, со всеми удобствами. Не просто, где «сорок человек или восемь лошадей», а прямо-таки люкс. Треть пространства была отгорожена дощатой перегородкой с дверью. Там были установлены нары и печка-буржуйка. В дальнем углу присутствовала дырка в полу, для отправления естественных надобностей. Что еще нужно для полного счастья? Только если воды на станции набрать. И самое главное – нет той толчеи, что происходит в пассажирских вагонах поезда. Правда, буквально на каждой крупной станции приходилось закрывать двери, пытаясь отсечь поток желающих проехать по железке. А то поначалу к нам пару раз пытались влезть какие-то хмурые мужики с огромными мешками. И не просто влезть, а еще и права покачать. Лишь сунутый под нос ствол заставлял глухо матерящихся коробейников убраться.
Хотя в Ростове мне предлагали для путешествия вагон какого-то из великих князей. С бархатом, медью и позолотой внутри. Но к нему прилагалось два услужливых проводника, поэтому пришлось за явить, что у меня с собой лошади, в связи с чем царские апартаменты исключаются. Вот и получил сию теплушку. Только не надо думать, что я внезапно проникся идеями равноправия и, движимый аскетизмом, с негодованием отказался от комфортной роскоши. Хрен вы угадали. Меня напрягали те самые улыбчивые проводники. А я с момента получения телеграммы от ВРИО председателя СНК не доверяю никому, кроме своих парней. Просто если у кого-то хватило ума и возможностей сотворить «липу» на таком верху, то неизвестно, чего от них вообще ожидать можно. Поэтому зачем мне нужны возможные шпионы под боком?
Дело в том, что вроде бы совершенно нормальная правительственная телеграмма была отправлена без необходимых меток. Для того месяца и того дня в настоящем послании должно присутствовать слово «звезда» в любом контексте и точка с запятой в конце. Их не было, а значит, телеграмму послал не Жилин. При посторонних я не показал вида, что… хм… несколько взволнован, но уже в расположении батальона выложил свои сомнения мужикам. Комиссар моментально «упал на измену» и, переполошившись, вообще настоятельно рекомендовал никуда не ехать. От избытка чувств нахватавшийся морского сленга Лапин выдал:
– Твою мать… в клюз… через колено… в центр мирового равновесия… Да ты… Да они… – после чего, немного придя в себя, слегка поуменьшил экспрессию: – Ты совсем е…? В смысле – с ума сошел? Не понимаешь, чем это закончится? Тебя же просто убьют! Ведь мы даже не знаем, на каком уровне произошло предательство и кто это тебя таким хитрым способом выманивает!
Примкнувший к нему Буденный (еще тот знаток обсценной лексики), уважительно кивавший во время комиссарского спича, тут же орально поддержал однополчанина. При этом будущий маршал внес некий конструктив, добавив в витиеватые обороты не просто предостережение от поездки, а настаивая на немедленном подключении к делу чекистов.
Выслушав коллег, я ухмыльнулся:
– Ну так уж и не знаем… А если подумать? Кому мы буквально намедни оттоптали нежные демократические гениталии?
Кузьма, пару раз мигнув, тряхнул головой, ошарашенно произнеся:
– Да нет… Не может быть… Это же наши товарищи… Неужели они посмели… Но зачем?!
Я фыркнул:
– Что за женские вопросы? «Зачем?» Просто граждане из военной оппозиции, получив послание от своих людей о том, что произошло в батальоне, подняли волну. Ведь их делегатов чуть не шлепнули, а «донна Роза» так вообще под вышкой ходит. В плену, можно сказать. Вот в «товарищах» говно и вскипело, после чего они пошли на подлог, направив нам фальшивое сообщение.
– Зачем?!
– Да просто. Ведь надавить на меня можно только через Жилина. А надавить не получится, так как он их сам не переваривает. Плюс у нас на руках есть решение трибунала. Но вот если меня в Москве арестовать, то Чура можно будет легко обменять на Розу. Или даже не сразу менять, а для начала тоже засунуть под трибунал. Но уже состоящий из своих людей.
Семен пожал плечами:
– Тогда вообще не вижу смысла так рисковать. Я же говорю – подключить чекистов и послать телеграмму товарищу Жилину. Пусть они разбираются…
Махнув рукой, я злобно ответил:
– Они там уже разбирались. Долго разбирались. Дискуссии, мля, вели. Договориться пытались. Без толку… И ладно бы если эти теоретики просто в своем котле варились. Хрен бы на них. Но ведь они в войска агитаторов засылают. Вот в чем проблема! Поэтому считаю, что подобные начинания надо давить в зародыше. И вот эта телеграмма, а также факт возможной попытки ареста легендарного комбата, мне развяжет руки. В общем, как говорил один веселый человек: «Сядут усе!»
Комиссар, задумавшись, выразил сомнение:
– А вдруг это не они? Вдруг это вообще беляки? Или еще кто…
Придав саркастичности взгляду, я отбил выпад:
– Угу! Ты еще скажи – немцы! Не-е… печёнкой чую, что это наши «товарищи» постарались. Да и по времени подходит. Та сладкая парочка в коже как раз успела добраться до Ростова и дать паническое сообщение. Вот их руководство и приняло меры. – Тут я вспылил: – Биомать! Мудаки ссыкливые! Значит, решили, пока руководство не в курсе, пропихнуть свои идеи. А когда поняли, что это не просто не получилось, а они знатно обосрались, начали дергаться и усугублять.
Буденный, выслушав меня, нахмурился и, потрогав остатки былой роскоши над верхней губой, решительно сказал:
– Я с тобой поеду.
Пришлось возражать:
– Нет. Ты за старшего остаешься. Поедем мы с Бергом. – И предупреждая готового вскинуться Лапина, продолжил: – Для всех – едут только двое. С торжественными проводами и маханием платочками. А автоматчики охраны, через наших контрабандистов, наймут какое-нибудь суденышко и поплывут отдельно. В Таганроге встретимся. Просто есть у меня подозрения, что в Крыму наверняка присутствуют люди из оппозиции, которые должны проследить за Чуром. Проследить и доложить своим, что да как. И не надо делать большие глаза. Не зря же Григоращенко на трибунале напомнил, что еще четыре месяца назад наши матросики такими же долбанутыми были…
В общем, мужиков я убедил. Удалось даже отбиться от их требований взять с собой побольше людей. Смысла в этом не было, так как одиннадцать автоматов на ближней дистанции, если надо, создадут такой вал огня, который местным и не снился.
А потом мы вдвоем загрузились на корабль. Парни же поплыли (хм, не поплыли, а пошли…) в Таганрог на нанятой фелюге. Оттуда в одном поезде, но раздельно, добрались до Ростова. И теперь я парней, смеясь, называл «лошадьми», так как в военной администрации города затребовал теплушку, аргументируя требование именно наличием у меня четвероногого транспорта. Ну а дальше просто дело техники. Автоматчики тайно проникли в вагон, двери прикрыли – и вот мы уже второй день в пути.
Пока я курил, ребята организовали перекус, тронувший меня за плечо Чендиев отвлек от медитативного процесса созерцания:
– Командыр. Пошлы кушат.
Да-да. Оставить абрека в Севастополе не получилось. На Магу не действовали никакие аргументы. Хитрый «чех» за это время обеспечил самыми разнообразными ништяками весь свой аул (там, по-моему, и на ближайшие окрестности хватило), по этому считался в горах весьма уважаемым человеком. Прямо как в той песне – «Тофик умный и отважный, потому что деньга накопил». Хотя, в отличие от фольклорного «Тофика», смелости Магомеду реально не занимать. Да и польза от него вроде и незаметная, но вполне ощутимая. Поэтому жестко приказывать оставаться в расположении не стал. Просто пояснил, что в Москве нам точно никакие трофеи не светят. Что у нас, скорее всего, получится исключительно карательный рейд. Но Чендиев отреагировал в своей неожиданной манере:
– Наказат тэх, кто на Тшура коса сматрэл, это хорошо. Точно надо с тобой иду! Твой враг – мой враг.
Вот и вышло, что в столицу нас едет в общей сложности пятнадцать человек. Все входили в подразделение охраны. Причем каждый отобран лично и скрупулёзно. Мне ведь с этими ребятами очень долго (как я надеюсь) по всему земному шару таскаться. Поэтому при вербовке учитывалось всё – и общая авантюрность характера, и привычка держать язык за зубами, и решительность действий в сложной обстановке, и умение работать как в группе, так и в одиночку. Да там все качества перечислять запаришься. Но самое интересное (тут уж я сильно постарался), что парни, даже в нашей пропитанной самой различной агитацией атмосфере, оставались достаточно аполитичными. Даже где-то циничными. Однозначно присутствовала личная преданность командиру, а вот в остальном… Для ребят «своими» могли быть и офицер, и боец красного отряда, и простой обыватель. То есть при общении с людьми они смотрели не на классовую принадлежность, а на суть человека.
Хотя в каждом из бойцов эта жилка – жить и судить об окружающих по справедливости – изначально присутствовала. Вот тот же Федор Потапов с Демидом Носовым и остальными приятелями-дембелями пришли на помощь практически незнакомому человеку, помогая мне завалить охреневших от безнаказанности анархистов на станции.
Но, наверное, надо представить всех. Помимо Берга, Потапова и Носова, было еще трое студентов. Михаил Федосов, Алексей Журба и Дмитрий Потоцкий. При этом вся троица из Киевского политеха. Федосов с механического отделения, а Журба с Потоцким с инженерного. Свалили из Киева к родителям в Ростов, когда «небратья» объявили о создании своей республики. Точнее, когда на небольшом митинге в институте схлестнулись с апологетами идеи украинства. Где в бурной дискуссии и доказали их неправоту. Панове, собрав зубы с пола, мрачно пообещали устроить месть. Студенты, не став дожидаться осуществления обещанного (тем более что националисты просто избиением бы не ограничились), покинули город.
Потом уже, в Ростове, наслушавшись моих выступлений, записались в батальон. Где я их и приметил. Парни – оторви да выбрось! Как их за все художества раньше не выперли из института, не представляю. Может, потому что они, при всем своем бардачном отношении к жизни (чем сильно напоминали современных мне студиозов), были очень грамотными ребятами? Во всяком случае, уже сейчас хлопцы советом и руками активно помогали в модернизации нашей техники при работе на заводе.
В «ближниках» охраны присутствовал и бывший офицер. Подпоручик из драгун – Андрей Василенко. Виртуоз сабель ного боя, у которого и мне было незазорно поучиться владению длинноклинковым оружием. А то с ножами давно могу обращаться, но вот с саблями как-то не приходилось… Два моремана-сигнальщика: Вячеслав Соболев с Иваном Кутиковым, тоже пришлись в тему. Сильные и ловкие будто пришли не с железных коробок, а с парусного флота, где постоянно по вантам бегать надо. При этом Кутиков, без всяких модификаций, обладал ночным зрением, почти не уступающим моему.
Еще была пара крестьянских парубков из казачьих станиц – Леха Пузякин (худой и длинный парняга с широкими словно лопата ладонями) и шустрый, словно капелька ртути, Богдан Ерема (если что Ерема – это фамилия). Ну а завершали «чертову дюжину» Борис Ивлеев – рукастый паренек с Путиловского, которого я выделил среди пришедших к нам людей Лапина, и Сергей Приштин (в девичестве Соломон Рубинчик) – «дважды угнетенный». Серега получил это прозвище, потому как относился к выкрестам. Папа его, исходя из каких-то внутренних убеждений, внезапно решил сменить веру и, забив на Тору, перекинулся в православие. Вот и получилось, что их семью сначала гоняли в местечке – за превращение в гоев, а потом, после переезда, их же гоняли в городе, но уже как жидов. В результате чего Сергей вырос крепким, драчливым, но не сломленным. У человека был один минус – к евреям Приштин относился просто с огромным предубеждением. Но умел сдерживать порывы души, поэтому прижился.
Что еще сказать за охрану? С ними я дополнительно занимался практически каждый день, и бойцы получились – огонь. А главное – мы все как-то даже мыслили на одной волне, что в целом тоже сильно способствовало душевному равновесию. Нет, у меня все подчиненные в батальоне просто орлы, только вот за ними, как и за любыми солдатами, надо постоянно присматривать, дабы чего не учудили. Но это вполне понятно и привычно. У нас в Афгане с личным составом та же фигня происходила. Нет, не в бою. Там косяков практически не случалось. Зато по возвращении в расположение… Толпа молодых мужиков, пусть даже в умат уставшая после выхода, способна на такие выходки, что уму непостижимо. Не зря говорят – солдаты те же дети, только с большими членами. Вот мы и куролесили, доводя своих офицеров до седых волос. Разумеется, не нарочно, а вследствие отсутствия мозгов и присутствия огромного шила в заднице.
Но с десятком охраны все получалось несколько по-другому. С ними взаимоотношения строились, словно с офицерской группой спецназа. Нет, и они учудить могут, но в меньшей степени и с гораздо меньшей частотой. Во всяком случае, окоп для «стрельбы стоя с лошади» рыли всего два раза.
Поэтому сейчас, принимая у хозяйственного Богдана тарелку, я кивнул и, усевшись на нары, отдал должное каше. Пока ел, состав очередной раз остановился. Выглянувший в дверь Журба оповестил:
– Опять на семафоре встали. – И цыкнув зубом, добавил: – Когда только доедем? Это же не езда, а ёрзанье. Каждые полчаса останавливаемся!
Тут он прав. Вот эти – дерг (вагон), блям (сцепка) уже достали. С другой стороны, хорошо, что вообще доехали, а то вчера сказали, что с путями что-то случилось и мы из-за этого ушли на другую ветку. Поэтому прибытие будет не на Казанский, а на Брянский вокзал. Но это все мелочи. Главное – едем. С удовольствием потянувшись, я ответил:
– Да вон, похоже, окраины уже видны, так что скоро на месте будем.
После чего подхватив оставшиеся полбулки хлеба и отпластав кусок от шмата сала, спрыгнул с теплушки на насыпь. Похрустывая редким гравием, прошел вперед до пассажирского вагона и, повернувшись к нему спиной, ударил каблуком по угольному ящику:
– Эй, сова! Открывай – медведь пришел!
В ответ тишина. Но я не успокаивался:
– Мурзилки, не тупите. Паровоз скоро поедет, а вы без шамовки останетесь. У меня тут хлеб белый с салом…
Под вагоном зашебуршало, и на свет божий появилась перемазанная угольной пылью мордаха пацана лет двенадцати. Он недоверчиво окинул меня взглядом, но, заметив продукты в руках, прищурил глаз:
– Чегой-то это ты, дядька, нас словно голубей подманиваешь? Али еды у тя завались? Али жалостливый такой?
Я мотнул головой:
– Нет. Дело есть. А это… – качнув в руке булкой, продолжил: – Задаток.
Мальчишка появился весь и, унюхав запах сала, гулко глотнув, деловито спросил:
– Чё надоть? Токмо сразу скажу, что у нас содомитов нема. Но ежели на стреме постоять надоть, то мы завсегда…
Пришлось успокоить:
– «Бугры» не интересуют. А надо, чтобы вы, когда поезд на вокзал приедет, посмотрели, кто в наш вагон зайти захочет. Ну и нам рассказали.
Мурзилка тряхнул головой:
– Не поня л. А сами-то чё? Глаза закроете, шоб их не видать?
– Нет. Мы раньше выйдем. Ну а вы глянете, кто на вокзале в теплушку ломиться станет. И если получится проследить, куда они потом пойдут, то помимо жратвы, еще и деньгами накину.
– Скока?
– Десять рублей дам.
Беспризорник шмыгнул, вытерев нос рукавом, и, показав в улыбке контрастно-белые на черной физиономии зубы, ответил:
– Вот теперича поня л. А ежели не получится проследить?
Я пожал плечами:
– Тогда только два фунта белого хлеба и фунт сала. Мы вас ждать на площади будем. С той стороны, где башня с часами. Знаешь, где это?
Собеседник утвердительно кивнул:
– Знаю. Ну ладноть. Заметано! Токмо ситный с салом вперед!
Сунул ему задаток, но мелкий прохиндей попробовал возмутиться:
– Э-э! Всё договоренное давай! А вот десять рублёв потома.
Я ехидно ухмыльнулся:
– Лохов на рынке поищи. Сладишь дело, тогда и рассчитаемся.
Ничуть не расстроившийся пацан хмыкнул:
– Ну и ладноть… Долго вас ждать-то?
В этот момент паровоз свистнул, и я торопливо ответил:
– Давай грузись обратно. – А когда мелкий нырнул на свое место, добавил: – Ждать недолго. Всяко-разно не больше часа.
После чего, дождавшись, когда мимо начнет проплывать наша теплушка, заскочил внутрь.
Там мужики ждали окончания беседы. Коротко пересказав им содержание переговоров с деструктивным элементом, опять присел на нары и задумался. Ну да – сглупил я. Сглупил! В тот момент, когда думал: «Десять автоматических стволов! Всех запугаем», башка соображала не в ту сторону. Запугать автоматом, конечно, можно. Но лишь того, кто знает, что это такое. А кто не знает? Тут ведь людям лишь про пулеметы известно. Да и не в этом дело…
Ведь как себе представлял – противникам известно, что мы едем вдвоем. То есть для возможного ареста выделят четыре-пять человек, не больше. Представлялась картина – вот они к нам подходят, такие уверенные в себе, и предлагают сдать оружие. Но их, в свою очередь, окружают десять неулыбчивых рыл. После чего врагов нежно берем за кадык и предлагаем препроводить к начальству. И уже там всех лихо ставим раком. Может даже со стрельбой в том здании, где у них гнездо (тем более что особо жалеть мудаков из военной оппозиции я не собирался).
Но что же получается в натуре? Посмотрев, как всё происходит на крупных станциях, и пообщавшись с проводниками, я сильно приуныл. В той же Москве, при прибытии поезда, на перрон выходит человек двадцать бойцов из комендантской роты, которые стоят в оцеплении и помогают при проверке документов пассажиров, заодно отслеживая разных подозрительных типов. Вот и что у нас получается? Те, кто нас попросит сдать оружие, наверняка знакомы солдатам из оцепления. Хотя бы потому, что они заранее их предупредят о своих действиях и покажут мандат. И как тут сопротивляться? Нас ведь никто не знает. А документам, вполне возможно, далеко не сразу поверят. Поэтому бойцы бросятся помогать вязать приезжих бузотеров без всяких раздумий. Но уж если стрелять начнем, то там полвокзала трупов сложится, и Чур из ангела моментально превратится в распоследнего черта.
Исходя из этого, было принято решение ссаживаться с поезда не на вокзале, а на подъездах к нему. Ну и как вариант мелкой пакости – решили все запереть. В теплушке есть две двери и два окна. Вернее, два небольших оконных проема без стекол, но с деревянной ставней, запираемой на щеколду. Двери тоже могли закрываться на накидные крючки. Солидные такие – с палец толщиной. Поэтому фиг дверь откатишь, пока они закрыты. То есть, пока вагон будут пытаться вскрыть (а это время), мы рассчитываем успеть прибыть на привокзальную площадь, где беспризорники нам укажут, кто конкретно пытался проникнуть внутрь.
В общем, обсудив вчерне план, стали готовиться. А когда уже перед самым въездом в город остановились на очередном семафоре, то неспешно десантировались, переместившись на тормозную площадку. Правда, там оказалось настолько тесно, что, когда я влез на ступеньку с левой стороны, справа на насыпь чуть не выпал Федосов. Да и с дверью пришлось маленько потрепыхаться, соображая, как же сделать так, чтобы приподнятый крючок в момент закрытия упал в проушину. Но подперли его щепочкой, и все получилось. Ну а потом, стоя на площадке, поехали дальше.
Мимо проплывали какие-то сараи, амбары и, не побоюсь этого слова – лабазы. Черные бревенчатые дома с разновысотными заборами. Какие-то (судя по куче бочек) бондарные мастерские. В общем, Москву я не узнавал категорически. Во всяком случае, с этого ракурса. С другой стороны, а чего я хотел? ТГК «Киевский» увидеть или «Рэдиссон Славянскую»? Хорошо еще, что, когда состав сбавил ход до скорости бегущего трусцой человека, разглядел впереди характерную башенку и арочное покрытие перрона Брянского вокзала. Разглядел и скомандовал своим:
– На выход, братва!
Высадка не вызвала вообще никаких затруднений, и вскоре мы бодрым шагом шагали по дороге, ведущей к привокзальной площади. Шли не толпой, а строем, ибо ничто так не маскирует вооруженных людей, как самое обычное передвижение в колонне. Идут себе бойцы куда-то, значит, так надо. К тому же мы даже замаскировались, сменив приметные береты на самые обычные солдатские фуражки. О головных уборах я позаботился заранее именно с той целью, чтобы можно было передвигаться по городу, не бросаясь в глаза. О них и о красных повязках, скрывающих морпеховские шевроны. А что касается остальной формы, так сейчас бойцы в чем только ни ходили, поэтому наша выгоревшая «афганка» особого внимания не привлекала.
При этом почти на подходе к месту встретили патруль. Но так как я сам к ним подошел, уточняя дорогу до вокзала, то у нас даже документы не попросили. И даже если бы и спросили, то ничего страшного – с бумагами был полный порядок. Включая командировочные и продовольственные аттестаты.
Успели мы очень даже вовремя. К этому времени еще не все пассажиры успели разойтись и разъехаться. Остановившись с краю площади, возле какой-то скобяной лавки, наблюдали, как мешочники, ругаясь, делят телегу с ломовой лошадью. Последние извозчики увозили припозднившихся пассажиров, и вскоре привокзальный майдан почти опустел. А я, кивнув в сторону стоящего неподалеку грузовика «Гарфорд» с будкой, предположил:
– Интересная бибика. Давай-ка на всякий случай поближе подтянемся.
Берг удивился:
– Э-э… зачем?
Еще раз оглядев округу, я уверенно пояснил:
– Просто прикинул – если захотят арестовать прямо здесь, то брать нас приедут не два человека. А где-то четверо-пятеро. Да и задержанных в чем-то везти надо. То есть должно быть как минимум две пролетки. А то и все три. Или что-то такое, куда сразу влезут шесть-семь человек. Например, грузовик. Из транспорта я наблюдаю лишь телегу, возле которой коробейники свару устроили. И «Гарфорд». Значит что? Правильно! Идем к машине. Там и будем ждать.
Барон хмыкнул, но, уже двигаясь вместе со всеми, предположил:
– А если они вообще пешком пришли?
– Вряд ли. Только в любом случае под деревьями стоять лучше, чем на солнце…
Пока парни устраивались в тенечке, сам пошел к башне, возле которой увидел знакомого беспризорника. Тот, заметив меня, улыбнулся и, с достоинством потягивая найденный окурок самокрутки, двинул навстречу. Вот ни дать ни взять – агент ноль-ноль семь, блестяще выполнивший задание. Правда, от агента сильно пованивало, и он слишком уж по-жигански стрелял глазами, но это уже дело десятое. Главное было в том, что пацан рассказал.
А поведал он про то, как четверо с маузерами и в кожанках сначала стояли отдельной группой возле нашей теплушки. В это время солдаты оцепления выборочно проверяли документы у приехавших. Потом кожаным надоело ждать, и они стали стучать в двери вагона, требуя их открыть. Что случилось позже, мурзилка не знает, так как их компанию солдаты попытались поймать (точнее, просто шуганули), и беспризорникам пришлось ретироваться с вокзала.
Понятливо кивнув и отдав информатору честно заработанные продукты, сам прошел в здание. После яркого солнца внутри было сумеречно и прохладно. Пахло довольно своеобразно – словно в метро в восьмидесятые. То есть откуда-то тянуло креозотом с легкой примесью машинной смазки. Правда, в эти технические запахи неуловимо вплеталась вонь мочи. Но на других виденных вокзалах еще и говнецом вовсю тянуло, так что тут, можно сказать, цивилизация. Общая архитектура самого здания осталась почти без изменений. Те же здоровенные окна с витражами, те же арочные перекрытия в переходах. Разве что убранство победнее. Часов над переходами не было. Люстры совсем другие. Стены какие-то темные. Везде гнутые деревянные лавки. С другой стороны, чего еще ожидать? Пластиковых кресел и информационных панелей? Зато лично мне понравилось множество самых разнообразных латунных деталей интерьера. Но особо долго головой вертеть времени не было, поэтому, пройдя в сторону выхода на перрон, хмыкнул, оглядев увиденное, и спросил у стоящего тут же мужичка с винтовкой:
– А чё тут за суета? Приключилось чего?
Посмотреть было на что. Все пассажиры рассосались, но шевеление не прекратилось. Кожаные, видно отчаявшись забодать двери безмолвного вагона, решили включить мозг. И сейчас двое из них с дальнего края перрона тащили длинную лестницу. Один продолжал вяло постукивать по двери теплушки, требуя, чтобы упрямая избушка повернулась к нему передом. Еще один (видно, старший) ругался с толстеньким обладателем железнодорожного мундира. Тот громко голосил, требуя прекратить незапланированные развлечения на перроне, так как надо убирать состав. Общего оживления добавляли проводники, которые, лузгая семечки, с интересом наблюдали за представлением, и бойцы, пытающиеся загнать любопытствующих пассажиров в здание вокзала.
Мужик же лениво глянул на меня и, поправив винтовку, ответил:
– Не-е… Грят, там какие-то мазурики прикатили, один из которых себя аж за самого Чура выдаёть. Вот их и пытаются из вагона ковырнуть. Токмо сдаетси, тама никого нетути, а энти дурни зазря копошатся… – Тут он, не выдержав, громко прокомментировал действия кожаных: – Ты еще башкой туды стукани! Дверка-то и отворится!
Я, коротко хохотнув, поинтересовался:
– А лестница им на кой?
Боец предположил:
– Дык, наверное, на крышу хотят забраться и оттель уже окошко попробовать выбить. Там и доска потоньше, и запор должон быть похлипче…
Я уважительно протянул:
– Офигеть, страсти какие…
И кивнув на прощанье, двинул к выходу, попутно обдумывая, что противник все-таки хорошо подготовился. Не зря же этот мужик сказал насчет мазуриков, один из которых будет выдавать себя за Чура. То есть скорее всего было так – кожаные приехали на вокзал. Показали свои документы. Представились начальству да переговорили с личным составом, по поводу помощи во взятии наглого самозванца. И даже если бы я начал размахивать бумагами, вопя, что «аз есмь», мне бы никто не поверил. Спеленали бы толпой как миленького. Так что мы очень правильно сделали, вовремя смывшись с поезда.
Выйдя из здания, прищурился от яркого солнца и пошел к своим ребятам. Коротко переговорив с ними, направился к «Гарфорду». Развалившийся в кабине шофер по привычке всех водителей мирно кемарил, надвинув на глаза фуражку, и подпрыгнул, когда я тронул его за плечо:
– Эй, товарищ, подъем.
Тот, поправив головной убор и окончательно просыпаясь, недовольно спросил:
– Чего надо?
На что я спокойно ответил:
– Да ничего особенного. Просто я с вокзала. Там твои товарищи каких-то хмырей прищучили, но те в вагоне закрылись. А пути освобождать надо. Поэтому паровоз состав потянет туда, где теплушку отцепят. Это во-он там. За пакгаузами. Ну и тебя попросили сразу на место подъехать.
В принципе, в этом обращении риска не было никакого. Если бы он сейчас на меня вытаращился и сказал, что не понимает, о чем речь, я бы ответил, что ошибся, и на этом всё. Но парень повел себя правильно. Встряхнув головой, прогоняя сонную одурь, удивляться не стал, лишь спросил:
– Куда?
Я ткнул пальцем, и водила вытянул шею, пытаясь разглядеть указанное, а потом, просяще глянув на меня, выдал коронную фразу всех бомбил моего времени:
– Слушай, браток, дорогу покажешь?
Хрюкнув от неожиданности, но быстро взяв себя в руки, я солидно кивнул:
– А то ж! Только у меня бойцы с собой, так что ты не сильно газуй, чтобы они не потерялись. Нам тоже в ту сторону надо…
Парень, невзирая на важную профессию, оказался вполне компанейский, поэтому сразу предложил:
– Так пускай в будку лезут. У меня там удобно. Даже скамейки есть.
Морпехи, стоящие рядом, кивнули и быстро загрузились, куда указано. Остался лишь Димка Потоцкий. Кто-то ведь должен будет показать кожаным, куда их «мотор» делся. На мгновение у меня мелькнуло было сомнение насчет его «афганки», которая могла вызвать подозрения у противников, но потом я махнул рукой. Здесь такие кители еще не видели, а на газетных фото наши куртки почти неотличимы от английских мундиров, в которых сейчас толпы народа ходят. Так что лишних вопросов не должно возникнуть.
А мы поехали в ту сторону, откуда совсем недавно появились. Просто, когда еще шли на вокзал, совсем недалеко отсюда я видел шикарный тупичок, представляющий собой идущее вдоль глухих высоких заборов ответвление от основной дороги, которое упиралось в рельсы. А еще дальше виднелись кусты, за которыми скрывались какие-то хозпостройки. И вот гляди ж ты, не прошло и пятнадцати минут, как нам эти данные пригодились.
Пока ехали (что тут ехать – триста метров), сидящий за рулем парень в процессе непринужденной болтовни, пару раз искоса глянув на меня, поинтересовался:
– Слушай, товарищ, что-то мне твоя физиономия кажется очень знакомой. Может, встречались где?
Я покладисто кивнул:
– Может, и встречались. Москва ведь городок махонький, тут почти как в деревне – все друг друга видели или знают. – Улыбнувшись, показывая, что это была шутка, переключил внимание на знакомый съезд в тупичок и сразу порекомендовал: – Ты лучше здесь развернись и сразу туда задом сдавай.
Пока водила корячился задом по узенькой дорожке, мы молчали (для нынешних времен езда зад ним ходом – ответственнейший процесс), а когда наконец мотор был заглушен, поинтересовался:
– Слушай, а ты этих парней в кожанках хорошо знаешь?
Парень, за время пути рассказавший, что сам он работает водителем разъездного транспорта в гараже Моссовета, а на сегодня его придали людям из военной комиссии, пожал плечами, недоуменно ответив:
– Ну… пару раз раньше видал. А чё?
Я пожал плечами:
– Ничего… Просто сдается мне, что они очень странные. – Водила удивленно вскинул брови, желая пояснений, а я продолжил: – Ты, браток, сам посуди… Знаешь, кого они там арестовать хотят?
Тот кивнул:
– Говорили, что какого-то мошенника, который себя за красного командира Чура выдает. И что…
Но продолжить он не успел, так как в начале тупика появились «кожаные», сопровождаемые Потоцким. Москвичи на ходу о чем-то спорили, размахивая руками, а увидав грузовик, вообще неприлично разорались, матерно вопрошая: какого, мол, хрена их шоффер, вместо того чтобы ждать на площади, уперся куда-то в далекие е…?
Водила удивленно глянул на меня – мол, «чего шумят?» – но я развел руками:
– Вот! Объяснял же тебе, что они очень странные.
При этом четверка, увидав нас, несколько замедлила ход, но судя по тому, что продолжила приближаться, ничего не заподозрила. Да и чего они могли заподозрить, кроме внезапного слабоумия своего шофера, который вдруг решил переехать на другое место? Да и я, натянув фуражку на нос, не опускал при этом от лица руку с папироской. Поэтому ловцы человеков меня сразу и не признали. А то, что у них мое фото есть, даже не сомневался. Вон, для той же «Правды» меня столько раз фоткали, что зайти в редакцию и отпечатать снимок с негатива не составит никакого труда. Что-то до них стало доходить, когда до машины осталось метров пять, и я, глубоко затянувшись, отбросил папиросу в сторону. Отбросил и, шагнув навстречу, широко улыбнулся.
Главный из противников (я его еще на перроне приметил по громкости ора) сначала мазнул по мне безразличным взглядом, но секундой позже, вытаращив глаза, сбился с шага. И даже к оружию успел потянуться. Только вот зря. А вообще хочу сказать – как же я обожаю «маузеры» и их владельцев! Этот пистолет – брутальная статусная и дорогая вещь. Носят ее в деревянной кобуре, которая болтается у бедра на длинном ремешке. Выглядит все весьма солидно, но вот приведение его к бою занимает столько времени, что из того же «нагана» половину барабана успеешь выпустить. Поэтому я его владельца оставил напоследок, для начала двумя ударами уложив спутников. Потоцкий тоже клювом не щелкал, вырубая третьего. А владелец большой пушки только-только успел ее вытянуть из кобуры. Угу – теперь ему осталось лишь снять пистолет с предохранителя, взвести, ну а потом он, конечно же, всем ух как покажет! Только кто же ему даст Рэмбо из себя изображать? Без затей влепив «кожаному» под ложечку (он мне говорящий нужен, а не бессознательный), я без усилий выдернул оружие из ослабевшей руки и передал тело выскочившим из-за грузовика ребятам.
А сам вернулся к транспорту. Водила, при виде происходящей на его глазах экзекуции, попытался было выскочить из-за руля, но стоявший рядом автоматчик не дал этого сделать. И теперь он сидел, вцепившись в руль, и, открыв рот, смотрел, как ребята слаженно избавляют противников от оружия, уволакивая тела куда-то за машину. Я же, плюхнувшись на сиденье рядом, продолжил разговор:
– Вот так вот, братишка… Пока мы на фронте немчуру с беляками гоняем, здесь контра махровым цветом расцвела. Это же надо придумать – «За Чура себя выдает!» – С этими словами я снял красную повязку, прикрывающую морпеховский шеврон, и, меняя фуражку на поданный одним из моих ребят берет, продолжил: – Сначала Владимира Ильича стрельнули, сделав так, чтобы на уголовников подумали, потом меня из Крыма выдернули. Думаешь, зачем?
Шофер, ошарашенно наблюдая за моим преображением, невпопад ответил:
– Не знаю… А вы кто? Не бандиты?
В этот момент появился Берг и, протягивая какую-то бумагу, сказал:
– Товарищ Чур, посмотрите, что у них было.
Тут водилу прорвало:
– Точно! Ты же Чур! Вот прямо как на портрете в «Правде»! Особенно в этом берете! Только почему такой обычный? Говорили, что он роста великанского и в плечах сажень косая! Хотя не… – собеседник сам в себе усомнился. – На фотографиях остальные товарищи почти с тебя высотой. Значит, и ты нормальный… Так ты что – настоящий?
Я хмыкнул:
– Нет, мля, игрушечный. Сам подумай, какой дурак станет себя выдавать за комбата? Тебе про это и толкуют – поддельной телеграммой вызвали меня в Москву. Хотели арестовать да приморить. Хорошо, верные люди подсказали, что убить меня хотят. Но теперь я всех козлов на свет божий извлекать буду. Во – видал?
Показывая ордер на свой арест, подписанный Каменским, криво ухмыльнулся, обозначая шоферу свое возмущение по поводу беспредела московских контрреволюционеров:
– Сам замнаркома Госконтроля подписал! Так что прикинь, браток, на какой верх эти сволочи пролезли? Пролезли, а потом целую военную оппозицию организовали. Вроде как для недопущения бывших генералов в войска, а на самом деле вишь как оно выходит? Лучших бойцов Красной армии уничтожить хотят!
Впечатленный размерами предательства водила вхолостую открывал и закрывал рот. Я же, разыгрывая эту сцену, преследовал свои цели. Как бы там дальше ни пошло, этот парень ведь молчать не станет. И пойдут по Москве слухи гулять. А слухи – такое дело, что бороться с ними практически невозможно. При этом, кто такой Чур, народ хорошо знает (ну так еще бы – столько в газетах о его подвигах писать). Так что я в их представлении нечто среднее между Ильей Муромцем и Георгием, поражающим змея. Поэтому, когда люди узнают, что народного героя какие-то хмыри завалить захотели, то я этим хмырям не позавидую.
Ну а потом, оставив парня под присмотром автоматчика, пошел посмотреть, чего еще за это время добыли мои ребята. Тем более что из будки доносилось громкое мычание, перемежаемое торопливыми словами. То есть процесс шел весьма активно. Заглянув внутрь, увидел, что мычит «кожаный» в свою модную фуражку (это когда его поторапливали с ответами), но колется весьма активно. Поэтому по итогам очень быстрого допроса выяснилось, что вороги планировали меня привезти в дом купца-миллионщика Хлынова, что в Чашинском переулке недалеко от Никитского бульвара. Привезти, упаковать и доложиться о выполнении задания.
Ну, в общем, как я и ожидал – чекистов к этому делу подключать не решились, так как в этом случае могло возникнуть слишком много ненужных вопросов, вот противники и воспользовались своими силами. Именно поэтому и дом купца, и такие неумехи в группе захвата. Нет, чекисты тоже в массе своей пока не блещут, но эти уж совсем какие-то лохи. А уж если учесть, что все их действия были насквозь противозаконными (ну не было у них никаких прав меня арестовывать, даже если бы я был насквозь жуликом), то количество косяков за «оппозиционерами» возрастало с каждым шагом.
У меня же прямо наоборот – как командир отдельного специального подразделения Красной армии, я должен был немедленно пресекать все проявления контрреволюции, вплоть до расстрела на месте. Вот получается, что и пресекаю…
Далее Марк (так звали «кожаного») поведал, что он успел доложить по телефону о провале задания, и теперь его очень ждут для выяснения подробностей. При этом ждет не кто-нибудь, а сам Абрам Захарович. Также выяснилось, что при нем обычно находится двое охранников, да в самом здании постоянно пребывает от трех до пяти человек.
В общем, что тут говорить – поехали мы в Чашинский переулок. Перед этим я дал распоряжение надеть все награды, поэтому восторженно косивший в мою сторону водитель всю дорогу не умолкая трещал, то выпытывая подробности наших геройств, то злобно ругая просочившихся в верха предателей.
Проезжая по Средне-Пресненской и увидав вывеску акционерного общества «Столярова и К°», попросил притормозить. «Гарфорд», пронзительно скрипнув тормозами, застыл возле входа, а я, пройдя внутрь, поинтересовался у сидящего за конторкой гражданина, где у них телефон. Тот, глядя на ордена и ремни амуниции, даже вопросов не стал задавать, тут же проведя меня на второй этаж. Там, отперев дверь, широким жестом указывая на большой черный аппарат с латунным чашечками, произнес:
– Прошу-с вас.
Сняв трубку и крутнув ручку, дождался ответа оператора (да-да, той самой легендарной барышни), после чего попросил соединения с названным номером. А когда мне ответили, выдал несколько кодированных фраз и назвал адрес, где меня надо искать. После чего вежливо поблагодарив служащего «АО», спустился к машине. Ну вот. Дело сделано. Теперь Жилин в курсе, что я прибыл.
Хм, а вы что думали? Что отмороженный на всю голову Чур рванет в столицу самостоятельно разбираться с противником? В одну морду? Ага, как в том анекдоте – с голой пяткой против шашки. Ну уж нет. У нас с Жилиным были свои ходы на самые разные случаи жизни. Поэтому еще в Таганроге я, не афишируя, встретился со своим человеком – самым обычным парнем, работающим на железной дороге. По-тихому передал ему текст послания для отправки в Москву. Конечно же не на имя и. о. предсовнаркома. Вовсе нет. Павел просто дал телеграмму своему «кузену». Текст совершенно нейтральный – насчет заболевшей тетушки и поехавшей ее проведать сестры. А уже в Ростове я получил подтверждение получения этой телеграммы (которое означало, что Иван в курсе моего выезда) и с чистой совестью отправился в столицу.
Так что сейчас мы будем действовать по второму варианту. При этом прикрытие и сам Жилин моим теперешним звонком уже извещены о месте, где все будет происходить. А это значит, что для некоторых неразумных «товарищей» тридцать седьмой год наступит несколько ранее, чем положено по календарю, и кровавая гэбня (в данном случае «кровавая матросня») начнет их заживо репрессировать уже сегодня. Возможно, не по одному разу. Они, падлы, мне еще и за Севастополь ответят. Хотя это вроде из другой оперы, но все равно ответят! Ну и заодно поймут, что в сторону Чура лучше косо не смотреть.

Глава 2

Дом купца утопал в цветах и липах, словно зефирина в торте. Да и выглядел очень даже ничего – белокаменный, с какими-то декоративными башенками и здоровенным крыльцом чуть ли не из гранита. Красивый забор из кованых прутьев лишь подчеркивал тот факт, что у купчины был хороший вкус. Но в данный момент миллионщиком здесь не пахло, так как из открытого окна второго этажа доносились чьи-то матерные вопли. Там, судя по всему, говорили по телефону и грозно распекали какого-то «товарища Зуйкина». При этом обороты были такие, что заслушался даже стоящий на другой стороне улицы извозчик. Ухмыльнувшись услышанному, я спросил у водилы:
– Браток, ты нас здесь подождешь или сразу к себе поедешь?
Тот, пребывая в предчувствиях наблюдения будущего интересного действа, решительно ответил:
– Мне путевку до вечера выписали. До восемнадцати ноль-ноль. Так что, товарищ Чур, с вами останусь. Вдруг вам еще куда надо будет проехать или какая помощь понадобится?
Кивнув, пояснил свою позицию:
– Вот и хорошо. Тогда мы троих пленных пока у тебя в будке оставим. И парня нашего, чтобы он за ними присмотрел.
– А четвертого куда?
Я пожал плечами:
– Ну кто-то же нам должен показать, где контрики сидят… – После чего, сойдя на густо усыпанную шелухой от семечек мостовую, негромко скомандовал: – К машине! Марка забирайте с собой. Журба – на охране остальных!
Дверь будки открылась, и через несколько секунд мы двинули к зданию. Кстати, с этим строением тоже интересная история приключилась. Сей пряничный домик, вполне официально, отжала себе группа партийных товарищей для различных неформальных встреч, превратив его в эдакий небольшой клуб для единомышленников. Точнее, в один из клубов, потому что подобных домов для самых разных партий, фракций, групп, группировок и даже просто заводских организаций в Москве было превеликое множество. В рабочее время там обычно было пусто, но вечерами народ собирался для встреч и дискуссий.
Вот нас и хотели притащить в эту купеческую недвижимость днем, пока там почти никого из непосвященных не было. Зато был шикарный подвал… И как я ржал, когда узнал, кого же именно послали арестовывать легендарного Чура! Нет, и среди оппозиции были неплохие спецы, но они все в основном пребывали на фронте. Вот тут и возник вопрос – кто будет вязать зловредного морпеха? Ну не руководству же ехать? Чекистов к этому делу не привлечешь. С вояками тоже связываться чревато. Поэтому Каменский, снабдив грозной бумагой, послал тех, в ком был уверен и кто не стал бы распускать язык. А именно – трех порученцев и адъютанта. Сука! Он бы еще секретаршу на задержание направил!
Но, с другой стороны, ожидали-то они всего двоих. Да плюс заручились поддержкой комендантского взвода на вокзале. Так что расчет был достаточно верный. Скрутили бы нас там в любом случае. Только вот не срослось… Поэтому сейчас адъютант имеет бледный вид и связанные руки, а мы, с оружием и решительным настроем, поднимаемся по ступенькам.
Сразу за большой резной дверью наткнулись на вахтера. Ну, или не знаю, как назвать человека, сидящего за столом возле входа. Судя по тому, насколько быстро он выдернул палец из носа, вахтер был занят добыванием козявок, но увидев нас, моментально прервался и, незаметно вытерев палец о штанину, вежливо спросил:
– Товарищи, вы к кому?
Я в ответ не менее вежливо пояснил:
– Мы к гражданину Каменскому Абраму Захаровичу. Он же здесь находится?
С ответом попкарь замешкался, так как разглядел в толпе слегка помятого Марка и недоуменно спросил:
– Э-э… но это же наш товарищ – Марк Пукерман! Почему он связан?
Подняв палец и акцентируя на нем внимание собеседника, я многозначительно и исчерпывающе ответил:
– Потому что! – выдержав паузу, продолжил: – Но я не услышал насчет Каменского. Он здесь?
Вахтер, растерянно кивнув, промямлил:
– Да… на втором этаже, в кабинете должен быть… А вы из военной коллегии?
Я отрицательно мотнул головой:
– Мы из морской пехоты.
И обращаясь к парням, приказал:
– Соболев, Ивлеев, Пузякин – контроль входа. Мага, Берг – за мной. Остальные – проверка здания. – И слегка пихнув Пукермана, предложил: – Веди, Сусанин.
По широкой лестнице, покрытой темно-синей дорожкой, прижатой к ступеням латунными штангами, поднялись наверх. А потом, следуя указанию печального Марка, я без стука открыл одну из дверей. Первое, что увидел, был здоровенный стол, за которым восседал какой-то взъерошенный тип гражданской наружности. Второй, в форме без знаков различия, показался смутно знакомым, но вспоминать его не было времени, так как гражданский вытаращился на меня и, перебегая взглядом то на Пукермана, то на моих парней, сипло произнес:
– Это… это как?
Ха, а он меня знает! Вон как задергался. Поэтому без особых сомнений я выдернул из кармана ордер на свой арест и, пустив лист по столу, задал простой вопрос:
– Твоя подпись?
Пока тот разворачивал бумагу, в разговор вмешался хмырь в форме:
– Товарищи, вы кто такие? И по какому праву сюда ворвались?
Военный (или не военный?) все-таки очень кого-то напоминал, поэтому на всякий случай я культурно пояснил:
– Я – Чур. Да, да – тот самый командир батальона морской пехоты. А насчет того, зачем сюда пришли… Просто мне очень интересно, зачем эта падла меня выдернула с фронта и почему хотела убить?
Каменский возмутился:
– Что за бред! Никто вас не собирался убивать!
Быстро сблизившись и несильным ударом в лоб уронив оппонента вместе со стулом на пол, я шипяще произнес:
– Ты, контра, это трибуналу рассказывать будешь. Хотел или не хотел… Вот у меня подложная телеграмма. Вот ордер на мой арест. Так что, кранты тебе, гнида! За покушение на убийство красного командира тебе мигом лоб зеленкой намажут! Чтобы пуля инфекцию в башку не занесла!
Стоящий в стороне военный, увидев экзекуцию, схватился было за кобуру, но тут же согнулся, получив от Чендиева крепкий удар между ног. И тут же разогнулся, поймав вторую плюху мягким кавказским сапожком по физиономии. После чего довольный Мага уселся на поверженного противника сверху и принялся сноровисто освобождать слабо скулящее тело от оружия. Хотя (судя по мелькнувшей часовой цепочке) не только от оружия.
А сбитый с ног гражданский, отпихивая от себя стул, попытался встать. Но я не дал этого сделать, наступив ему на ногу и рявкнув:
– Лежать, тварь! Вот лежа и рассказывай, кто еще входит в ваше контрреволюционное кубло? Колись, а то я тебя прямо здесь на ленточки для бескозырок пущу!
Такое впечатление, что Каменского очень давно не били. В смысле вот так, без затей, прямо на дому. Может быть, он и героический подпольщик, не боящийся смерти, но сейчас человек просто потерялся. Поэтому глянув на склонившуюся над ним озверевшую морду и увидев нож в моей руке, Абрам Захарович завопил:
– Вы с ума сошли! Уберите нож!
Но вместо этого, уперев тупую сторону лезвия под подбородок «оппозиционера» и усиливая нажим, скрипя зубами (для большего устрашения), я прохрипел:
– Гаплык тебе, если молчать будешь. Вот как «ноль» скажу, так и умоюсь твоей кровушкой! Пять. Четыре. Три…
Сказать «два» не успел, так как «пламенный революционер» от столь сурового наезда тут же раскололся:
– Нет! Прекратите! Никто вас убивать не хотел! Мы просто думали вас задержать и обменять на товарища Зильберт!
Убрав нож от шеи и уперев его кончик под нижнее веко, я напористо рявкнул:
– Мы? Кто это «мы»? Фамилии! Фамилии давай, а то зрения лишу! Будешь, падла, на ощупь кишки в брюхо запихивать!
В общем, что такое легкий (даже без членовредительства) экспресс-допрос, Каменский тоже не знал. Наверное, в полиции, где допрашивали героического подпольщика, такого не практиковали. А я, не давая ему собраться с мыслями, гнал и гнал вопросы дальше, на ходу придумывая сбивающие с толку дикие обвинения, перемежаемые не менее дикими угрозами и ломая на корню попытки хоть о чем-то умолчать. Сидящий за столом Берг едва успевал записывать.
А прервал нас шум нескольких подъехавших машин, и буквально через пару минут в дверях появился Соболев, который несколько растерянно доложил:
– Командир, там товарищ Жилин и с ним еще какие-то люди…
Внутренне подивившись (ну надо же – мои орлы задержали самого председателя СНК прямо на входе), я махнул рукой:
– Пропустите всех.
Козырнув, Славка исчез, и вскоре вместо него нарисовался Иван. «Каких-то людей» тоже хватало, так как помимо Жилина в кабинет ввалилось человек пять. И почти все были мне знакомы! Уж Дзержинского не узнать было невозможно. Правда, он был не в шинели, а просто в гимнастерке, но вот это острое лицо и дон-кихотовская бородка не оставляли никаких сомнений в определении личности. Следом за ним шел Мишка Леонтьев – порученец Жилина. Еще двоих не знал (скорее всего, парни из чекистов), зато вошедший предпоследним заставил удивленно цыкнуть зубом. Надо же, какая встреча! Нас посетил будущий лучший друг советских физкультурников и шахтеров! Без трубки, но зато в усах! Лично товарищ Сталин. Иосиф свет Виссарионович. Правда, ему сильно не хватало привычной по фильмам вальяжности, и сейчас «дядя Джо» выглядел просто немного состаренной и чуть более облагороженной копией Маги. Во всяком случае, блеск в глазах и порывистость движений не оставляли никаких сомнений – такой ножом пырнет, даже не поморщившись. Абрек абреком.
При виде вошедших связанный вояка, заелозив на полу, начал мычать сквозь кляп, а Каменский завопил:
– Товарищ Дзержинский! Слава богу! Уберите от меня этого сумасшедшего! Он здесь…
Но получив легкий пинок от Чендиева, замолк на полуслове. А я, привычно козырнув, сказал:
– Здравствуйте, товарищи! Очень хорошо, что вы пришли. Особенно рад Феликсу Эдмундовичу. Мы тут немного вашу работу выполнили, так что можете принимать субчиков для дальнейшей обработки. – Взяв у барона листы, протянул их главе ВЧК. – Вот список членов подрывной контрреволюционной организации, часть из которых проникла в структуры руководства республики.
Подняв брови, Дзержинский взял бумаги и, мельком глянув на них, тихо спросил:
– Контрреволюционной? А в чем конкретно вы их обвиняете?
Я, злобно покосившись на лежащего Каменского, четко доложил:
– В попытке развала регулярных частей Красной армии Южного и Крымского фронтов. В попытке помощи украинским националистам и немецким оккупантам в их действиях, предпринятых для захвата Черноморского флота. В попытке убийства командира подразделения Красной армии.
Главный чекист от столь лихого наезда опешил:
– Это очень серьезные обвинения. А доказательства у вас имеются?
Я кивнул:
– Разумеется! Во время подготовки к рейду по тылам противника вражеская агентура, прикрываясь документами от ВЦИК, проникла в отдельный батальон морской пехоты, где призывала командование избавиться от части ротных и взводных командиров. Тем самым желая подорвать боеготовность подразделения. Также они призывали рядовой состав к неподчинению. Тем самым пытаясь полностью разложить батальон. А когда эти агенты были арестованы и осуждены решением трибунала, их московские главари ударились в панику, решив обезглавить готовящуюся к боям воинскую часть. Вот подложная телеграмма о вызове меня в столицу. А вот ордер на мой арест. То есть эти люди были глубоко разочарованы провалом своих подельников на фронте и решили отомстить, вызвав меня в Москву, где думали арестовать и уничтожить.
Абрам Захарович трепыхнулся под ногой:
– Это навет! Не верьте ему, товарищи! Никто никого убивать не собирался!
Но тут вмешался Жилин. Брезгливо оглядев поверженных оппозиционеров, он предложил:
– Товарищ Чур, сойдите с товарища Каменского и скажите своим людям, чтобы они развязали товарища Ворошилова. И кляп из него выньте. А то мычит чего-то, а о чем мычит, непонятно…
Повинуясь просьбе главы государства, противники были подняты и усажены за стол. К этому времени у Ворошилова (так вот почему он мне показался таким знакомым!) перестала заклинивать челюсть, и он разразился замысловатыми ругательствами. Нет, до моих матросиков ему было далеко, но видно, что человек старается. Правда, слушали его не долго – буквально несколько секунд, после чего я, сделав два шага, наклонился над моментально замолчавшим скандалистом и веско произнес:
– Не на базаре. Перед тобой руководители правительства, а ты погаными словами тут всех кроешь. Хотя… – Задумчиво почесав подбородок, я глянул в сторону Дзержинского, протянув: – Ворошилов… Ворошилов… Стоп! Он ведь тоже в списке есть? Ну, тогда понятно, чего из него говно льется. Не может вражина сдержать своей звериной ненависти!
Тут и Каменский и Ворошилов завопили на два голоса. Ну как завопили? Принялись отмазываться перед всеми, желая хоть как-то оправдать свою позицию. Жилин на пару с Дзержинским стали задавать вопросы, а сладкая парочка (печального Марка давно из комнаты выдворили), захлебываясь, пыталась объясниться.
Я же какое-то время посидел за столом, отпуская едкие комментирующие реплики, а потом, закурив, переместился к окошку, откуда молча наблюдал за происходящим. Как ни странно, ко мне присоединился Иосиф Виссарионович. Также достав очередную папироску (в комнате все дымили как паровозы), он какое-то время помолчал, слушая разговор, а потом, наклонившись к моему уху, тихонько спросил:
– Товарищ Чур, ви дэйствительно прыговорылы к расстрелу товарища Зильберт?
Отрицательно мотнув головой, я спокойно ответил:
– Нет. Ее приговорил трибунал.
Сталин, задумчиво вздохнув, решил взять меня на понт:
– Но на втором съезде смэртная казн была отмэнена…
Я покачал пальцем:
– Кроме как за активную контрреволюционную деятельность, убийство и разбой. Кстати, гражданка Зильберт была приговорена именно за КРД.
Не смутившись отлупом, собеседник уточнил:
– Но она жива?
Я вздохнул:
– Жива… чего ей сделается? Но если через три месяца позицию не поменяет, то приговор будет приведен в исполнение.
Сталин на какое-то время задумался и тихо ответил:
– Я ее знаю. Она нэ поменяет своих взглядов… Но это вэрный товарищ. Настоящый революционер. Такых волэвых товарищей мало…
Выпустив клуб дыма, я в упор посмотрел на собеседника:
– Понимаю. В нашей жизни кадры решают всё. Их надо всячески беречь. Только ведь сейчас вреда от нее гораздо больше, чем пользы. И я даже не знаю, куда эту пламенную особу можно пристроить, чтобы ее деятельность не разрушала все, что мы создаем.
Тот помолчал и неожиданно выдал:
– А еслы я… Лычно я возму ее на поруки? Я знаю, чэм ее можно занят. Ви мнэ доверяете?
Вот офигеть! До этого наши пути никак не пересекались, только по газетным статьям друг о друге могли судить, а тут сразу – «доверяешь?». С другой стороны, зная кавказский менталитет, сказать «нет» сейчас, это вот так вот с ходу испортить отношения и заиметь если не врага, то стойкого недоброжелателя. Причем недоброжелателя, оскорбленного в своих лучших чувствах. На личностной, так сказать, основе. Блин… мелькнула было мысль просто предупредить Сталина, что это весьма серьезный шаг. Хотел привести в пример Михайловского с Бергом. Это когда Виктор, при взятии на поруки, голову свою в залог поставил. Хотел, но, честно говоря, быстренько передумал. Нет, нынешний собеседник пока и близко не напоминал одного из самых сильных правителей России, под руководством которого была выиграна страшнейшая война. Не напоминал он и человека, от воли которого ссался весь просвещенный Запад. М-да… не напоминал. Таким он станет (если станет) только лет через двадцать – двадцать пять. Но я-то знал, какой потенциал таится в этом грузине. И на пустом месте конфликтовать не хотелось. Тем более что «донна Роза» мне никуда не уперлась.
Поэтому на прямой вопрос просто кивнул:
– Вам – доверяю. Наслышан о вас от товарища Жилина. Так что можете ее забирать.
Собеседник важно наклонил голову:
– Благодару.
Как культурный человек, я не стал напоминать о необходимости проведения повторного заседания трибунала о диссонировании предыдущих обвинений. Иосиф Виссарионович не дурак, он и сам догадается. Также не стал говорить и о том, что в списках оппозиции, надиктованных Каменским, фамилия Джугашвили тоже присутствовала. Вместо этого просто улыбнулся:
– Не за что. Только у меня встречная просьба будет.
– Сталин вопросительно посмотрел на меня. – Может быть, имеет смысл сразу договориться о правилах поведения на будущее? Так скажем, во избежание потерь нужных людей. Допустим, в вашей власти находится жизнь или свобода какого-то индивидуума. Но если за него поручился тот, кому вы доверяете, то человек должен быть отпущен. Хоть из тюрьмы, хоть от расстрельной стенки. Отпущен и передан товарищу, который за него поручился.
Собеседник задумался:
– В прынципе, так можно сдэлат. А у вас что – уже кто-то ест на прымэте?
Фыркнув, я отрицательно мотнул головой:
– Нет. На примете никого нет. Просто часто бывает так, что мы не можем оценить полезность определенного человека для какого-то определенного дела. И начинаем махать шашкой, не понимая его ценности. Вот как пример – товарищ Роза. Я бы ее шлепнул не задумываясь, потому как пользы от этой особы не вижу вообще. Но вы эту пользу явно видите. Не буду даже спрашивать, на каком направлении вы хотите использовать Зильберт, просто понимаю, что для вас это ценный кадр. А кадры, повторюсь, решают всё!
Сталин надолго замолк, лишь иногда раздраженно дергая щекой на особо громкие вопли, доносящиеся от стола, а потом тихо произнес:
– Хорошо. Ваше прэдложение – интересное прэдложение. И я готов его принять.
Я кивнул:
– Вот и славно. Так что в будущем, надеюсь, не будет казусов, подобных сегодняшнему. Не придется крутить странные операции, а достаточно просто телеграфировать о своем желании.
Виссарионыч мрачно посмотрел в сторону разборок и сокрушенно выдохнул:
– Нэ понымаю, чэм они вообщэ думали, когда это дэло затевали… Повэртэ, я об этом нэ знал…
– Верю.
Отделавшись одним словом, больше ничего комментировать не стал. А воспрянувший от моего короткого ответа собеседник тем временем стал задавать вопросы о наших действиях в тылах противника. Какое-то время пообщались, но потом пришлось прерваться, так как краем уха услышал спич Каменского и пошел обратно к столу. Разбираться. К этому времени наезды на залетчиков несколько прекратились, и Абрам Захарович оседлал своего любимого конька:
– Поймите, товарищи, царским офицерам не место в рядах Красной армии! Нам часто указывали, что ведение войны – это такая тонкая штука, что без военных специалистов мы никак обойтись не можем. Но на фронте им не место. Послать какого-нибудь генерала вести войну против однокашника, генерала Краснова – это все равно, что поставить охранять овец от бурого медведя серого волка… Пусть будут невинные ошибки наших доморощенных рядовых, – они менее принесут вреда, чем злостная, хитрая механика николаевских военных специалистов!
Я же, нависнув над столом, упер взгляд в замолчавшего Абрама Захаровича и спросил:
– Слушай, гражданин Каменский, ты действительно идиот или просто других за недоумков держишь? О каких генералах ты тут речь ведешь? Это и ежу понятно, что если сейчас во главе армии поставить царский генералитет, командирами дивизий, полков и так далее поставить царских офицеров и ввести жесткую дисциплину среди рядового личного состава, то мы получим пистолет, направленный нам в лоб! Тогда эта созданная нами армия нас же и сметет! Только вот почему ты говоришь исключительно о генералах? А?
Дзержинский заинтересовался:
– Не поясните, что вы имеете в виду?
– Конечно, поясню. – Выпрямившись, я ткнул пальцем: – Вот этот провокатор говорит исключительно о генералах, специально доводя ситуацию до абсурда. Но кто же их хочет видеть в Красной армии? Да никто! Нам они сейчас совершенно не нужны. Скажу за свою зону ответственности – на Южном и Крымском фронтах Фрунзе и Матюшин отлично справляются без всяких генералов.
Тут влез Сталин:
– Я что-то вас все равно не понимаю.
Остальные согласно закивали, и я, подняв руку, призывая к тишине, продолжил:
– Поясню на примере своего подразделения. Когда ко мне попала под командование сотня матросов, это был откровенный сброд. Они могли послать по матушке командира. Они могли не выполнить приказ. Они могли быть просто пьяными! При этом они же являлись наиболее сознательными революционными бойцами. То есть лучшими из тех, кто у нас вообще был. Только вот этих «лучших» три десятка офицеров в прямом бою положили бы, не особо почесавшись! Просто за счет своего опыта, спаянности и дисциплины. Поэтому первое, что я стал делать – это наводить порядок в батальоне. А вот этот хмырь, – опять тычок пальцем в «оппортуниста», – отрицает армейскую дисциплину! Тем самым пытаясь выбить краеугольный камень основы любого воинского формирования!
Каменский решил вякнуть:
– Не так! Мы отрицаем царскую палочную дисциплину, призывая к осознанной революционной дисциплине!
Я отмахнулся:
– Хрень полная! Не зря ведь я вам сказал про «сознательных бойцов» и свои первые впечатления от встречи с ними! Так что уясните одно – в армии демократии быть не может! Ясно? А то, что необходимая воинская дисциплина дополняется революционной сознательностью, то это лишь увеличивает боевую стойкость подразделения! Это я вам ответственно заявляю, как командир одного из лучших подразделений Красной армии!
Дзержинский скупо улыбнулся (так, наверное, сотни лет назад улыбался сам Торквемада) и, поощрительно кивнув, поддержал:
– Не одного из лучших, а лучшего подразделения. Единственного, награжденного высшим орденом Советской Республики. Но вы продолжайте. Извините, что перебил…
Кивнув, я стал пояснять дальше:
– Что касается офицеров – их у меня вполне хватает. И каждый, прежде чем быть принятым на службу, проходил собеседование со мной, с комиссаром и в некоторых случаях с матросским комитетом. И в основном они все, слышите – все, начинали с рядовых!
Тут хитро сверкнул глазами Сталин:
– А как же Михайловский?
Я, сохраняя серьезность, доложил:
– Виктор Евсеевич Михайловский – бывший поручик Императорской армии. Один из немногих офицеров, что сразу получил взвод под командование, потому что не только являлся воинским специалистом высокого класса, но и по своим морально-волевым качествам быстро был принят матросским коллективом. Заостряю внимание – матросским! То есть с теми, кто офицеро в резал с шутками и прибаутками! Но продолжим… На данным момент он трижды орденоносец. Как и за что был награжден, вы все прекрасно знаете, так как каждый факт был описан в газетах, в частности в «Правде». Сейчас он, помимо основного дела, занят проработкой тактики применения небронированных и легкобронированных пулеметно-пушечных средств в маневренной войне. О степени доверия к нему говорит тот факт, что в случае выбывания из строя командира батальона его место занимает Михайловский. Данное решение подтверждено матросским комитетом и доведено до командования.
Тут я нисколько не соврал, так как оставленный сейчас на хозяйстве Буденный нас рано или поздно покинет. Ему еще конную армию создавать. А Витька от батальона уже никуда не денется. После доклада мрачно обвел всех взглядом и, остановившись на Каменском, обличительно заявил:
– А гражданка Зильберт предлагала Михайловского выгнать из армии. И будь ее воля, так вообще расстреляла бы героического краскома. Просто за то, что он бывший офицер. – После чего, добавив злобы в голос, продолжил: – Вы, твари, вообще соображаете, что творите?
Абрам Захарович прокашлялся:
– Скорее всего, вы с товарищем Розой друг друга не совсем поняли и…
Я перебил:
– Поняли мы друг друга отлично. У меня даже свидетель есть. Вот он – Евгений Берг. Орденоносец. Начинал в батальоне рядовым. Сейчас – командир отделения. И его роль в захвате вражеского бронепоезда тоже очень хорошо в «Правде» описана! Так что этот герой врать не станет. Поэтому – не надо ля-ля!
Ворошилов попытался исправить ситуацию, переобуваясь на ходу:
– Хорошо. Насчет младшего офицерского состава мы готовы обсудить ваши предложения. Но ведь в основном наши опасения были связаны с высшими чинами…
Я ухмыльнулся:
– Полковник Матвеев (тут чуть приврал насчет звания) помначштаба восьмой армии, после освобождения из немецкого плена, служил в батальоне рядовым во взводе обеспечения. Служил и не жужжал! При этом показал себя так, что когда заявление о вступлении в нашу партию подал, то рекомендацию ему дал сам комиссар Лапин! Это показатель? И сейчас он у меня – начальник штаба. А насчет генералов скажу так – их на всю Россию было меньше четырехсот человек. И из-за этих четырех сотен вы хотите угробить всю нарождающуюся Красную армию? Не выйдет! Что же касается обсуждения предложений… Хватит! Вы уже дообсуждались! Еще месяц назад в этих дебатах была поставлена точка. И если вздумаете продолжать, то со всей пролетарской ненавистью заявляю: лично тебе и тебе уши отрежу!
Каменский, поперхнувшись, завопил:
– Товарищи, да что же это такое? Что за варварство? То он нас ножом пугал, теперь уши грозит отрезать. А потом что? На кол захочет посадить?
Жилин хлопнул ладонью по столу:
– Хватит! Хватит предлагать свои идеи товарищу Сварогову! У него и без вас фантазия богатая! Вон – украинские националисты до сих пор толком не могут понять, как именно он уничтожил все руководство ударного корпуса. Ни ран, ни синяков, просто шеи как у курят свернуты! Так что я на вашем месте бы сильно задумался. Тем более что товарищ Чур если чего-то обещает, то всегда сдерживает свои обещания. Об этом уже вся страна знает. И только вы не в курсе!
Я же мрачно добавил:
– На кол? Хм… Что скажу – если ушей не жалко, то хоть задницы пожалейте! – а после паузы продолжил: – Поэтому предлагаю вообще закончить все разговоры по этому поводу. Есть решение правительства. Есть утвержденный устав. И пока Владимира Ильича не ранили, никто из этих хмырей и вякнуть не смел! А теперь что – гидра контрреволюции почувствовала нашу слабость и решила поднять голову? Так мы эту голову снесем в момент! И начнем прямо сейчас!
Насчет «вякнуть» я, конечно, несколько загнул, так как оппозиционеры и при Ленине воду мутили весьма активно. А особенно взвыли после того, как было принято решение, что бывшим офицерам, вступившим в Красную армию на любую должность, еще и доплачивали за последнее звание. Причем вилка была от восьмидесяти и аж до двухсот рублей. Прикидываю, какие по этому поводу в верхах шли дебаты, но победило мнение Жилина, который на пальцах разъяснил, что лучше сейчас платить пару-тройку миллионов в месяц, чем в боях с этими же людьми терять в десять раз больше. Плюс он учел инфляцию, которая показывала, что к началу следующего года счет пойдет не на рубли, а на десятки тысяч, поэтому выплаты превратятся в пшик. Но зато в результате этого маневра мы выиграем необходимое время. «Товарищи» тогда побыковали, но довольно быстро угомонились. Тем более что деньги реально были, так как царский золотой запас жилинцы успели перетащить в Москву.
Но теперь «военная оппозиция» решила, пользуясь случаем, трепыхнуться. Ничего… трепыхалки пообломаем. И думаю, что после сегодняшнего граждане революционеры поймут, что в этом мире есть люди, еще более отмороженные на голову, чем они. Причем – люди действия. Поэтому я и вел себя так, будто в любую секунду могу сорваться, покрошив «врагов» в мелкую капусту. И судя по всему, это получалось хорошо, так как после моих слов даже сам Дзержинский несколько взволновался:
– Товарищ Сварогов, не надо торопиться с выводами. Все должно быть по закону.
Я кивнул:
– Полностью поддерживаю! Поэтому предлагаю всех разработчиков и участников данной провокации немедленно предать суду трибунала за контрреволюционную деятельность и попытку покушения!
Тут поднялся шум, в котором все приняли активное участие, и через какое-то время начался торг. В результате договорились – оппозиция больше своих эмиссаров в войска не посылает. Палки в колеса не вставляет. Что дискутировать это нормально, но хоть какие-то реальные действия можно предпринимать только лишь при предварительном, документально утвержденном полном согласии сторон. Любая партизанщина будет караться. Вообще говорили много и о разном, но в конце концов пришли к какому-то знаменателю. К этому времени я уже перестал взрыкивать, бросая на оппонентов кровожадные взгляды. А уже на последних минутах вдруг выяснилось, что вот этот великолепный особняк отходит мне, так как отныне тут будет размещено представительство морской пехоты Российской республики. При этом никто даже особо не возражал. Я, чтобы не выглядеть идиотом, держал морду кирпичом и лишь кивнул, принимая это решение.
В общем, противники обделались легким (или не очень легким) испугом, я показал себя столичному люду и на этом все закончилось. Единственно только непонятно – зачем Жилин насчет этого купеческого домика вопрос поднял? Какое на фиг «представительство»? С другой стороны, как точка для базы и связи должно получиться вполне нормально.

* * *

А потом все разъехались. Четыре стоящих на улице автомобиля приняли в себя высокопоставленных пассажиров. Ну а остальные, которые чином поменьше, разошлись пешком. Их, помимо плененной четвёрки, еще пятеро оказалось. При этом, отпуская Марка со товарищи, я, ласково улыбаясь, порекомендовал в следующий раз не влипать в подобные блудняки. В противном случае они могут не досчитаться каких-то важных частей тела. Те, кажись, прониклись. Во всяком случае, стояли бледные и кивали так, что я думал, у них бошки поотваливаются. Но нет – шеи оказались крепкие. Ну а дальше, словно в песне: «Испортив воздух, фраер, как иллюзионист, под стук колес моментом испарился». Стука колес правда не было, а то, что кто-то из бывших пленных оказался несколько не сдержан, так это может быть, просто съел чего-то не то. Но испарились они реально быстро. Без всякой брички, до ближайшего перекрестка пролетели буквально за несколько секунд. Вот что значит правильное понимание команды «Бегом марш!».
Когда особняк опустел, мы занялись осмотром трофея. Ну чего тут говорить? Одно слово – шикарно! Сам дом был двухэтажным, с большим подвалом и аж тремя входами. Обстановка не разграблена. На территории обнаружилось еще что-то типа гостевого домика на пять комнат, конюшни, гаража, двух кирпичных сараев и бани. В общем, неожиданное приобретение мне понравилось. Тем более что его с завтрашнего дня берут под охрану комендачи из московского гарнизона. Ну, на первое время. Потом мы можем прислать своих людей. Также порученец Жилина выдал нам бумагу о постановке на довольствие. При этом Мишка передал еще и бумагу с адресом, шепнув, что сегодня, после двадцати двух меня там будут ждать. Передал и побежал догонять своего шефа.
Часам к пяти на бричке появились трое чекистов, которые, показав мандат, извлекли из стоящего в большой комнате сейфа какие-то бумаги. После чего ключи от неподъемного изделия «братьев Смирновых» были любезно оставлены нам. Что там за документы были, я даже не поинтересовался, так как в подобных местах вряд ли бы хранили что-то серьезное. Так что не видел смысла доставать вопросами ребят Дзержинского. Ну а ближе к назначенному времени, в сопровождении Берга и Маги (который, к слову сказать, так и не вернул Ворошилову часы), поймав извозчика, мы покатили по назначенному адресу.

Глава 3

После обнимашек с Жилиным мы уселись за красивый письменный стол, освещаемый светом лампы с зеленым абажуром (мода тут, что ли, на такой цвет?), и, после взаимного освещения последних новостей, постепенно перешли к более животрепещущим вопросам. Лично меня очень сильно заинтересовало, с какой стати эти недоделанные оппозиционеры настолько потеряли берега, что рискнули схлестнуться с самим Чуром. Седой, еще когда я задавал вопрос, начал улыбаться, будто Чеширский кот. Я, глядя на этот радостный оскал, сразу почуял подвох, и Иван с готовностью подтвердил мои подозрения. В общем, что сказать? Нынешний глава СНК вполне поднаторел в подковерной борьбе, поэтому в данном случае выступил самым натуральным козлом-провокатором.
Изначально «оппозиционеры» и не чаяли хоть как-то цеплять легендарного комбата. Им такое даже в голову не приходило. Ужаснувшись возможной печальной участи «донны Розы», эти орлы поначалу сильно перевозбудились (читай – запаниковали), а потом приняли довольно верное решение – собрать представительную делегацию и двинуть в Крым для попытки вызволения боевого товарища. Так сказать, глаголом растопить каменное сердце главного морпеха. Предусматривалась даже попытка своеобразного подкупа. Не деньгами, конечно (за это можно влететь еще сильнее), а двумя новыми грузовиками.
Но работающий в их среде человек Жилина сумел пропихнуть свой «грандиозный» план. Вначале заговорщики очень сильно заопасались, но потом дрогнули, так как альтернатива, нарисованная жилинским агентом, была вообще безрадостна. Ведь не было никакой гарантии, что всю приехавшую делегацию безжалостный Чур не сунет под трибунал и не прислонит к ближайшей стенке как сообщников. Поэтому, от общей безысходности, они с ним сдуру согласились, о чем уже сегодня очень сильно пожалели. Ну а в результате всех этих телодвижений у Седого в руках появился офигительный крючок для тесной компании внутрипартийных недоумков.
В общем, мне стали понятны побудительные мотивы «товарищей», и я даже стал подхихикивать, когда и. о. СНК расписывал, как и куда он их теперь сможет иметь. А потом Иван переключился с уже прошедшего на будущее. Довольно улыбаясь, он оповестил:
– Ну что, считай – дожили! Принято решение о воинской обязанности и мобилизации. В связи с этим решено назначить командующим Крымским фронтом Сазонова Артема Гавриловича.
От неожиданности, поперхнувшись дымом, я закашлялся, а когда смог говорить, сипло спросил:
– Офигеть! А Михаила?..
Собеседник удивленно глянул на меня:
– Как и договаривались – Фрунзе у нас наконец займется полноценным централизованным формированием регулярных частей Красной армии. Ведь именно для этого и стажировали у тебя в батальоне столько будущих командиров и комиссаров. Так что считай, появился руководящий состав сразу для полусотни подразделений по твоему образцу. Вот время их и пришло…
Я успокоенно кивнул:
– Точно! Блин, с башки вылетело… Значит, все готово? То есть на командование становится его нынешний зам, а Мишка к вам – в Москву, новую армию создавать?
Седой улыбнулся:
– В Москву и далее. У него теперь жаркие дни наступят. Но ничего – справится. Тем более с той подпоркой, что ты ему создал.
Сунув бычок в пепельницу, я улыбнулся в ответ:
– Справится, куда он денется. Ну а я Сазонову подмогну. Отношения у нас хорошие, да и человек он вполне нормальный. Так что на юге проблем не будет.
А Иван радостно добавил:
– Конечно, не будет. И ему подсобишь, и за другим присмотришь…
Еще не подозревая засады, спросил:
– За каким еще «другим»?
И тут пипидастр Жилин, невинно хлопая глазками, оповестил:
– К вам, членом реввоенсовета Крымского фронта, направлен товарищ Сталин!
От подобного известия я несколько заколдобился и, придя в себя, вежливо поинтересовался:
– За каким хреном?
Собеседник, типа, удивился:
– А что такого? Тем более вы с ним хорошо поладили. Он два часа назад тебя так расхваливал…
От этих слов я даже подпрыгнул:
– «Поладили»? Да я его в первый раз в жизни увидел! И конфликтовать не стал, потому что… – я махнул рукой и сознался: – Потому что не могу предположить, что он выкинет. Нет, он еще вовсе не тот Сталин, о котором все привыкли говорить. Даже близко не тот. Но вот внутренние опасения есть.
Тут Иван тоже не выдержал:
– А у меня, думаешь, нету?! Ты вон одного Сталина опасаешься, а у меня таких орлов – двенадцать на дюжину! И каждый со своими тараканами! Ни дня, мля, без сюрпризов! Вон этого усатого «друга шахтеров» взять – недавно опять вытащил свою «Декларацию прав народов России». И в частности, по поводу самоопределения и отделения, вплоть до образования отдельного государства. Вроде всё уже обговорено, но вот неймется человеку. Задолбал уже! Ильича получилось переубедить, а этот всё кочевряжится! Понятно, что додавим, тем более что прогресс налицо, но мне хоть небольшой передых нужен. Так что пусть другим делом займется. Под твоим присмотром…
Почесав затылок на этот крик души, я осторожно предложил:
– Так, может, его – того?
Седой, отводя взгляд, махнул рукой:
– Я не могу. Зная, что этот человек сделал для страны – не могу. И работник он – каких поискать. Что навалишь, то и тащит… – после чего, с силой потерев глаза, продолжил: – Ладно, с этим разберусь. Не обращай внимания. Просто устал чего-то… Да и на тебя, честно говоря, большая надежда есть…
На пару секунд задумавшись, я предложил:
– Тогда, может, всех остальных – того? Сразу всех, скопом. На каком-нибудь очередном заседании СНК? А можно даже и на съезде. Или лучше точечно сработать?
Жилин возмутился:
– Совсем долбанулся? На тебя я точно никаким мозгокрутом не воздействовал, поэтому непонятно откуда эта мания появилась, прямо как у Троцкого! Чуть что, так сразу кончать! Бросай это дело! Сейчас просто работать надо. И с людьми, и с обстоятельствами! И не надо…
Тут собеседник увидел мою улыбку и, выдохнув, уже спокойно уточнил:
– Та-ак… опять проверяешь?
Я немногословно кивнул:
– Ага.
– Ну и как?
– Нормально. Не скурвился и не остервенел.
Иван вернул улыбку:
– Это не может не радовать. – И вернувшись к вопросу, продолжил: – Так что насчет Сталина думаешь? Реально он ведь нам нужен, но не как противник или нейтрал, а как соратник.
Пожав плечами, ответил:
– Нужен. И возможно, ты прав. Если его выдернуть из привычной среды, то есть шанс, что на жизнь он по-другому смотреть станет. А уж мы с Лапиным постараемся этому посодействовать. Тем более что он сейчас скорее Коба, чем Сталин. Личинка, так сказать, того Иосифа Виссарионовича, что был известен всему миру. Может, что-то и получится. И кстати… – От внезапно пришедшей мысли я аж привстал. – А ты не можешь его… ну, как Троцкого?
Тут Седой смущенно закряхтел и потупился. Заинтересовавшись сей метаморфозой, я затребовал объяснений, и выяснилось, что буйствующий в Финляндии (и даже немного в Норвегии) «Лев революции» в последнее время ведет себя несколько предосудительно. А проще говоря – крыша периодически едет у ответственного товарища. И Жилин считает, что это результат его воздействия. Поэтому, если мы не хотим получить невменяемого Иосифа Виссарионовича, то игр с мозгами лучше все-таки не допускать.
Представив себе «отца народов» с потекшей крышей, я, передернувшись всем телом, быстренько согласился с собеседником о недопустимости экспериментов над данной фигурой. Он и так особой мягкостью не отличается, а если различные мании и фобии разыграются, то хоть свет туши!
Потом мы поговорили о будущей работе Фрунзе, и тут я неожиданно вспомнил:
– Слушай, есть одна непонятность. Вот помню, в детстве фильм смотрел. Там еще паренек душевно песню пел про Лизавету…
Жилин кивнул:
– Знаю такой. «Александр Пархоменко» называется. А что?
Я удивленно поднял брови:
– Тот самый Пархоменко? Который Александр Яковлевич? Командующий Луганской группой войск? Блин, не знал, что этот фильм был про него. Хороший мужик… Мы с ним у Матюшина как-то встречались… Ну так вот – в фильме был показан Ворошилов. Причем показан каким-то достаточно крупным военачальником. А тут он в Москве, на непонятной должности. Это как так получается? Из-за различия миров?
Иван на секунду задумался:
– Скорее всего. Я точно не помню, как там с ним было в нашей реальности, только здесь он в декабре семнадцатого подхватил воспаление легких. И чуть очухавшись, прицепом еще тифом заболел. Насколько знаю, почти полгода в себя приходил. А чего ты им заинтересовался?
Подумав, я ответил:
– Да просто думаю, не зря же он у нас дорос до наркома обороны? Какой там нарком получился, это дело десятое. Главное, что мозги в наличии были. Вот и соображаю – может быть, его имеет смысл с собой забрать? Чего ему в столице штаны просиживать? Не покажет себя – обратно отошлю. Ну а покажет… нам ведь месяца через два-три в Малороссию идти. А он тамошний люд знает. М-да…
Видя, что собеседник замялся, Седой поинтересовался:
– Чего замолк?
Я ухмыльнулся:
– Да прикинул, что если он с нами поедет, то ему часы отдать придется. Ну и пистолетик тоже. Чтобы не обижался…
Собеседник удивился:
– Какие часы?
Пришлось рассказать про чендиевскую запредельную любовь к трофеям. Немного поржали. Потом опять перешли к делу. Подкорректировали некоторые планы на будущее. Между делом я поинтересовался, как там обстоят дела у союзников на западном фронте. Ведь в нашей истории, по общепринятому мнению, выход России из войны сильно воодушевил немцев, и в результате этой «блистательной победы» они продержались месяца на три дольше. Здесь же никаких мирных договоров не было, и хоть немцы и перекинули большую часть войск на запад, Антанта один черт их давила, как бык лягушку.
При этом, по словам знающего историю Ивана, в нашем времени контрнаступление союзников случилось в августе восемнадцатого. Но сейчас оно началось в июне. То есть если экстраполировать эти данные, то противник, по логике, капитулирует уже к концу сентября.
И кстати, было еще одно отличие от нашего времени. Жилин ведь не только с лекарствами мутил. Понимая, что это точно лишним не будет, он еще до своего ранения синтезировал некоторое количество WZ-4. В общем, про подобную штучку я и в своем времени не слыхал (там наверняка даже не первая форма допуска. Там гриф – «перед прочтением – съесть»). Короче – как бы то ни было, нервнопаралитическое боевое отравляющее вещество бинарного действия, рядом с которым разные зоманы и циклозарины это просто легкие капли в нос, произвело на немцев ошеломительное впечатление. А ведь их вначале предупредили не переходить определенные границы, ну а потом, в марте, просто обработали словно саранчу. На трех участках фронта. В общем, почти дивизия в минус, а немчура кардинально снизила прыть. Они ведь не знали, сколько у русских этого «чуда» есть, поэтому сразу остановились. Но время шло, и постепенно фрицы начали о чем-то догадываться. Например, о том, что у нас, возможно, запасы этой сногсшибательной отравы не очень-то и большие.
Поэтому, невзирая на плохое снабжение, активнейшую революционную пропаганду и сильнейшее нежелание личного состава воевать, стали осторожно двигаться вперед, прощупывая оборону противника. При этом постоянно ожидая – применят ли русские свою мерзость, от которой даже противогазы не помогают, или нет? Русские молчали, и немчура постепенно осмелела.
Но к этому моменту довольно большое количество войск уже было ими перекинуто на трещащий по всем швам западный фронт. Вот и вышло так – время мы выиграли, наше сопротивление окрепло, и теперь имеем что имеем. Ведь немцы, после провала брестских переговоров, ломанулись было в глубь страны, но после химического душа тормознулись. Точнее говоря, на севере успели занять большую часть Прибалтики. В центре – часть Белой Руси. А на юге – Малороссию. Но зато они не взяли ни Крым, ни Таганрог. Не говоря уж о восточной части Новороссии. А теперь и не возьмут. То есть сейчас у красных положение даже лучше, чем было в реальной истории. И никакого позорного договора с противником нет.
Так что теперь мы будем готовить армии для возвращения своих территорий. А после капитуляции кайзера со товарищи пойдем вперед. На Кавказ, в Прибалтику и Малороссию. Тем более что гражданская война не полыхает на всех просторах, а лишь тлеет на отдельных участках.
Так как Жилин попутно упомянул белых, я решил поинтересоваться:
– Слушай, Вань, а что там с Деникиным? А то переговариваются, переговариваются, но толку пока нет.
Тот ухмыльнулся:
– Нормально все с Антоном Ивановичем. Правда, есть опасение, что его таки прибьют, тем более что одно покушение уже было. Но зато он дал твердые гарантии не выступать против советских соединений, пока идет война с немцами. И даже формирует для участия в этой войне офицерский полк численностью в семьсот человек.
У меня аж папироса выпала от возмущения:
– Сколько?! Семьсот?!! Это, биомать, не полк! Они бы еще свой усиленный батальон дивизией назвали! Вояки хреновы! Радетели земли русской, мать иху так!
Но Седой успокоил:
– Не шуми. На самом деле получился очень хороший результат. Просто замечательный! Ведь у него сейчас всего около восьми тысяч штыков и сабель. При этом в большинстве своем штабные, интенданты и прочие тыловики. Так что реально, с практическим боевым опытом, считай – тысячи четыре. Поэтому прикинь, насколько хорошо поработали наши агитаторы, что аж шестая часть опытных офицеров решила повоевать вместе с нами.
Я задумался:
– Что-то не сходится… Я историю не очень знаю, но точно помню, что Деникин представлял одну из самых больших угроз для Советской власти. Что же он – с какими-то жалкими восемью тысячами толпы красных раком ставил?
Собеседник спокойно поправил:
– Это сейчас их восемь. А чуть более чем через год, к октябрю девятнадцатого, у него было бы уже семьдесят тысяч бойцов. Вот и прикинь, насколько дерьмовую политику вели «товарищи», что только на этом направлении количество боевых соратников генерала увеличилось в десять раз. – Седой выдержал мхатовскую паузу, добавив: – Ну теперь, надеюсь, такого не будет…
Ну да… в принципе, я тоже на это надеюсь. Достав новую папиросу, прикурил, и вдруг меня обуяло сильное подозрение насчет офицерского полка. Поэтому, прищурившись, посмотрел на Седого и осторожно уточнил:
– Слушай, а эти семь сотен… нет, понятно, что они будут считаться прикомандированными. Ну, типа, русского легиона во Франции. Но у нас они непосредственно под чье командование попадут? Фрунзе, то есть… э-э… Сазонова?
Жилин осклабился настолько похабно, что все сомнения враз улетучились. И не зря. Главный партайгеноссе выдал:
– Сам-то как думаешь? Кто еще кроме тебя с таким количеством офицерья управиться сможет? И так, чтобы без особых эксцессов? Поэтому – готовься. Ты за ними и присматривать и рулить станешь. И как краском Чур, и как представитель председателя СНК – Сварогов. Твое подразделение по-прежнему остается в центральном подчинении, но действующим в интересах фронта. Так что золотопогонники будут в подчинении Сазонова, но через тебя.
В принципе, Иван еще в прошлый приезд насчет этого удочки закидывал, поэтому сейчас известие не стало для меня совсем уж полным шоком. Смущало лишь одно – у офицериков в крови прочно обосновалась субординация. Не, у них много тараканов, но вот чинопочитание (на военном языке – субординация) было на первом месте. Все усложнялось тем, что даже в столь простой вещи присутствовали свои нюансы. Так, например, звание, полученное при царе, считалось более крутым, чем то же самое звание, но уже от Временного правительства. И они внутри себя это как-то ранжировали трепетно, отслеживая все детали «первородства»! И тут – на тебе! Непонятный шпак (пусть даже и особо известный) будет ими командовать? Ладно, званий у красных нет. А кто он там по должности? Кто?! Командир батальона? Это же смех один…
Когда высказал эту мысль, мне решительно возразили:
– Не волнуйся. Всё в самый раз. Вот сам смотри – какое обычно звание у командира батальона? Капитан. Идем дальше – батальон отдельный. А в нашей армии испокон веку было так, что у командира отдельного подразделения звание на ступень выше. Значит, уже подполковник. Батальон краснознаменный. Как по нынешним временам считай – гвардейский. Добавляй еще пару звездочек. Вот и получается, что ты уже сейчас соответствуешь званию полковника или генерал-майора.
– Угу, – я задумчиво покивал, – прямо так и вижу, как химическим карандашом пишу вокруг себя, что я комбат-полковник. Вот такенными буквами. Чтобы люди не сомневались!
Жилин фыркнул, задумался, а потом выдал:
– Согласен. Но это не проблема. С завтрашнего дня твой батальон будет называться сводной бригадой. – Еще немного подумал и добавил: – Давно пора, тем более что задачи ты решаешь не столько тактические, сколько стратегические.
Я возмутился:
– Бригадой? В три сотни бойцов?
Собеседник помахал пальцем у меня под носом:
– А что такого? Ты же у нас как Суворов, не количеством, а качеством берешь! Тем более что вооружения у тебя как раз на бригаду, если не больше. Еще ты не забывай, что Трофимов вместе с бронепоездом к вам относятся и являются просто откомандированными. Да и авиагруппу оставляем у тебя. Артиллеристы опять-таки. Плюс два броневика будет, как подарок от балтийцев и путиловцев. Да три сотни кавалеристов для Буденного буквально на днях подойдут. Ну и сам ты активно людей себе подбираешь… Так что – поздравляю, товарищ комбриг!
– Иди в жопу, товарищ… э-э… И. о.? Блин, даже не знаю, как тебя назвать… Председатель? Исполняющий обязанности? – я замялся, подбирая необходимый термин, но тут же отвлекся. – Кстати, «исполняющий», – там наш Ильич скоро очухается? А то писали, что вроде состояние стабильное, но я эти хохмочки знаю – сегодня стабильное, а завтра уже ласты склеит.
На что Жилин серьезно пояснил:
– Не склеит. Нормально там всё. Воспаление антибиотиками снято, так что недели через две я просто стану его первым замом, оставаясь в Политбюро ЦК.
Я удивился:
– А ВЦИК?
Седой отмахнулся:
– Пройденный этап. Тут ведь как получилось – Владимир Ильич и раньше чуял, а теперь на практике осознал, что на меня может многое перекинуть. Вот и ввел должность первого зама.
При этом известии я не преминул съехидничать:
– Ага. С твоей подачи. Ты же хитрый, как сто китайцев. Наверняка вождя настолько охмурил, что сейчас он просто не представляет, как раньше сам до этого не додумался…
Иван расплылся в самодовольной улыбке:
– На том и стоим!
В общем, обсудив карьерный рост братана-попаданца, мы постепенно опять вернулись к конкретике. В частности, я озаботился полевой формой для офицерского полка. Просто если на них будут присутствовать погоны, то возможна стрельба по своим. Точнее, не просто возможна, а прямо-таки обязательна. Так сказать, «дружественный огонь». С другой стороны, заставить их снять погоны с формы – нереально. Это вызовет моментальный бунт. Какой может быть выход? Я видел лишь один – переобмундировать нафиг все эти сотни в нашу робу. В смысле – в морпеховскую. Эта форма ни солдатская, ни офицерская, она в принципе иная. Тогда и вопросов не возникнет. Фуражки пускай носят свои. А чтобы прямая офицерская натура не очень страдала от исчезновения видимых знаков различия, то я предложил ввести значки.
Внимательно слушающий меня Жилин заинтересовался:
– В смысле – значки?
Я пояснил:
– Форму их можно обсудить, но я вижу знаки в виде ромбика. Ну типа советского институтского. Или овала. Но ромб мне нравится больше. Его окантовка будет показывать, в каких войсках офицер служил. У пехоты красная, у артиллерии черная, у кавалерии – синяя. И на темно-синем или белом фоне звездочки, соответствующие последнему офицерскому званию. У прапорщика одна. У подпоручика две, у поручика три и так далее. Кстати, эти же знаки можно ввести для всех военспецов, что сейчас в рядах красных воюют. Нам все равно, а им приятно…
Иван, задумчиво потерев подбородок, расплылся в улыбке:
– Знаешь, а ведь это очень интересно! Я тут сам ломал голову насчет погон. Думал уже какие-нибудь нарукавные повязки, видимые издалека, для офицеров предусмотреть, а ты так лихо разрулил. И насчет формы, и насчет значков. Да и демаскировать не будет. Только вот насчет звездочек… там поручика с полковником или генерал-лейтенантом не попутают? Знак ведь достаточно маленький и звездочки настолько не укрупнишь…
Я ухмыльнулся:
– Сразу видно, что ты в армии пришлый. «Пиджак», одним словом. Кадровый вояка такие вещи нутром чует. Ну а на всякий случай для старшего комсостава просто снизу добавятся скрещенные мечи. А для генералитета еще и маленький щит поверх них. Хотя… сколько там этого генералитета у нас будет?..
Собеседник возразил:
– Не скажи. Уже сейчас их человек тридцать наберется. И насчет значков ой как ты вовремя! Ведь у военных реально, кроме мундира и наград, больше нечем гордиться. Это же не купцы и не заводчики… Поэтому понятно, почему у взрослых людей к каждой висюльке столь трепетное отношение, что диву даешься. А мы, с этим ромбиком, вроде как и им уважение оказываем, но при этом подчеркиваем неразрывную связь поколений защитников отчизны!
Демонстративно кашлянув, я с иронией посмотрел на Седого. А тот даже несколько смутился:
– Извини. Что-то занесло. Это я так – сразу репетирую будущую речь для подачи твоей идеи.
Рассмеявшись, я пояснил, что так и понял. Ну и разговор плавно потек дальше. А услыхав очередную новость, я встрепенулся:
– Ага! Так Токарев сейчас не на Сестрорецком оружейном, а в Туле? Вот он-то мне и нужен! Фармазон! Заказ два месяца назад получил и затаился в стриженой траве! Так что я тут у вас задержусь. Надо будет в Тулу смотаться. Поговорить.
Иван на это ответил:
– Тебе в любом случае как минимум на неделю надо будет тут остаться. Себя показать. С товарищами пообщаться. На митингах выступить. Ильича навестить. Ну и свои дела тоже порешаешь. – И после паузы: – А что ты у Федора Васильевича узнать хотел? Насчет оружия чего-то?
Отрицать не стал, с возмущением поделившись:
– Ага! Мне тут один самородок на СевМоре ППС сварганил. Но там, правда, ствол от «люгера» использовался. А в остальном – отличная машинка! Я тебе ее еще покажу. Ну а сейчас хочу нашего тульского Токарева носом в готовое изделие потыкать и узнать – доколе?! Чего он тянет?
Тут Жилин, хлопнув себя рукой по лбу и коротко бросив: «Подожди», рванул за дверь. А через небольшое время вернулся с желтой закрытой кобурой в руках. Причем – знакомой кобурой. Я ее сегодня у Мишки Леонтьева видел. Но тогда было не до разглядываний. Просто подивился непонятным пистолетом порученца, который влет не распознавался. Но вот теперь, взяв оружие в руки, только что не ахнул. Эпическая сила витаминов! Новенький «Browning HP»! Быстро скинув обойму, сделал неполную разборку. Да уж – отличий нет! Посмотрел количество патронов и убедился – все тринадцать! Собрал, покрутив в руках, и, переведя взгляд на Ивана, коротко спросил:
– А мне?
Тот рассмеялся:
– Их только-только начали выпускать. Буквально на позапрошлой неделе. Маленькими партиями, так как кое-что еще вручную доводят. Но помимо прочего, тридцать стволов персонально для тебя уже отложено. И почти вся первая десятка номеров тоже твоя. Так что вот любуйся – «ТЧТ»! Тульский-Чура-Токарева!
Я слегка скривился:
– «ТТ» звучало бы куда лучше…
Иван лишь рукой махнул:
– Федор Васильевич очень принципиальный человек. Он вообще не хотел в названии свою фамилию упоминать. С трудом удалось убедить. Так что… И как мне кажется, что в просторечии данный пистолет будет носить весьма многозначительное прозвище – «Точка». Ему это пойдет – как считаешь?
Еще раз взвесив красавца в руке, я кивнул. И сразу прикинул, что несколько «ТЧТ» надо будет снабдить соответствующими дарственными табличками. При этом три экземпляра (Лапину, Трофимову и Михайловскому) обязательно из первой десятки, а надпись должна быть не от меня и даже не от Жилина. Дарственная должна быть непосредственно от Ленина. Получив подтверждение от Седого о возможности данного мероприятия и сунув пистолет обратно в кобуру, получил вопрос:
– А свои «парабелы» менять будешь? – при этом Иван, усмехнувшись, растолковал: – Сейчас все знают, с чем именно Чур воюет. И каждый себе хочет «люгер» заполучить. Ведь если раньше самым крутым считался «маузер», то теперь это уже вовсе не так.
– М-да… Мода – страшная штука… А так – буду, конечно. Во-первых, надо поддержать отечественного производителя. Во-вторых, по весу он такой же, но общая длина короче. Двести, против двухсот семнадцати миллиметров. А ствол, наоборот, длиннее – сто восемнадцать против ста двух. Про объем магазина я вообще молчу. Ну а самое главное в том, что он не так, как «люгер», загрязнений боится.
Тут ни капельки не соврал. Всем хорош «парабеллум» – и в руке сидит как влитой, и отдача мягкая, и лупит точно, но вот я просто запарился во время рейдов по пыльной степи его постоянно чистить. А иногда и по два раза в день. С «Хай Пауэром», пардон с «Точкой», эта проблема исчезнет. Нет и «ТЧТ» тоже необходимо обслуживать, но ведь не с такой частотой! И пусть оружие мне нравится, но я как-то не впадаю в медитативное или оргазмическое состояние при его чистке. Так что чем меньше времени на это будет уходить, тем лучше.
В этот момент меня немного пробило на «хи-хи», так как неожиданно понял, что теперешний оружейный прогресс внезапно оказался результатом обычной личной лени. Ведь по большому счету самых разных марок пистолетов сейчас вполне хватает. И функцию свою они выполняют полностью. Так что одним больше, одним меньше – роли никакой не сыграет. Разве только что появится новый модный ствол.
Автоматы вот те – да. Они мне реально нужны. Десятка два. Но опять-таки, отталкиваясь исключительно из новоприобретенного перфекционизма. Все-таки ППС удобнее, чем MP. Да и просто хотелось бы иметь единый образец вооружения, для облегчения будущей работы ружмастеров при ремонте. Поэтому и с Токаревым думал переговорить. Пусть сделает, даже если стоимость запредельная выйдет. Руку набьет, испытает, поймет, какие для удешевления процесса станки нужны. А вот через несколько лет можно будет приступать к массовому выпуску.
В этот момент от размышлений отвлек вопрос:
– О чем задумался?
На что я честно ответил:
– Об извилистых путях прогресса. Вот сейчас получили пусть и очень хороший, но практически ненужный пистолет. Ну еще полевую кухню усовершенствовали. Ты там со своей химией мутил. Только вот с по-настоящему полезными вещами как-то всё не складывается…
Жилин, показывая, что и он был не чужд почитать фантастику, ухмыльнулся:
– А ты что – сразу командирскую башенку на танк присобачить хотел? Ну, чтобы соответствовать высокому званию попаданца?
Я, поддерживая заданный тон, решительно отрезал:
– В жопу башенку! Реально, чего мне не хватает для полного счастья, так это туалетной бумаги. Такой знаешь – многослойной с приятным запахом. Сил уже нет лопухами пользоваться! Что зимой буду делать, вообще не представляю. Хоть в магометане переходи да кувшин у Маги отбирай!
Иван аж рот открыл:
– Ты это всё серьезно? – Но увидев мои глаза, успокоился: – А-а… шутишь, паразит! Хоть бы улыбнулся, что ли!
В ответ получил тяжкий вздох:
– В каждой шутке есть только доля шутки… Это тебе хорошо жить – с теплым электрифицированным сортиром. Страшно далеки вы от народа… Ладно, давай – чего там у нас дальше?

* * *

В следующие дни я умотался так, как в рейдах не уставал. Знакомства, общение, восемь (сука – восемь!) митингов за четыре дня. При этом туда же втиснулось посещение раненого вождя. И не без приключений – перед визитом к Ильичу, как вежливый человек, велел своим парням собрать передачу для болезного. И на простой вопрос: «А что брать?», даже не включая запаренные мозги, раздраженно ответил:
– Ну что там в больницу носят? Не борщи же. Возьмите пару апельсинов или еще какие фрукты и шоколадку.
После чего укатил на очередной митинг. Да уж… Шоколад мои орлы добыли быстро. Но вот с апельсинами… Я как-то не учел ни время года, ни места действия. Сами подумайте – Россия, Москва, июль 1918 года. И апельсины…
Цитрусовые ребята так и не нашли, зато добыли персики. Контрабандные. Из Греции. Причем добыли таким сложным путем, будто за основу взяли одноименный рассказ О’Генри. Правда, у американца главный герой все-таки обошелся без стрельбы. Но мои влипли в замес, результатом которого стала добыча продукта и помощь чекистам в ликвидации банды Леньки Беса, с самим Бесом во главе. Вот, наверное, парни Дзержинского офигели, когда Дима Потоцкий, аккуратно перешагивая свежие трупы, выбрал из корзинки, стоящей на столе, три не помятых персика и, счастливо улыбаясь, продемонстрировал их остальным.
Точнее, офигели они раньше. Когда к стреляющим чекистам (кроме них никого из людей на улице просто не было) бесстрашно подошли четыре человека в непонятной форме и уточнили нужный адрес. Кстати, по данному адресу их направил метрдотель одного из ресторанов, который и посетовал, что для апельсинов вовсе не сезон, но зато в этом заведении, у единственных в Москве, были персики, последнюю корзину которых сегодня утром купила певичка их же ресторации. Ребята резонно рассудили, что барышня за пару часов вряд ли смолотит целую корзину, и, вызнав адрес, побежали в указанном направлении, желая при этом выкупить хоть парочку персиков. А там война в полный рост. То есть оказалось, эта певичка была не просто так голосистой бабенкой, а попутно марухой Леньки Беса.
Морпехи представились, предложили помощь, ну и моментом взяли хату. Угу, взяли, как я и учил – в начале граната, потом очередь. Местные бандиты от такого авангардизма впали в полный ступор, поэтому их даже не всех покрошили. В результате я поимел фрукты для передачи и разговор с замом Дзержинского – Поляниным. Федор Яковлевич выразил мне благодарность и очень заинтересовался необычным оружием моих матросиков. А я, после пояснений и легкой рекламы пистолетов-пулеметов, сделал вывод, что здешний народ про автоматы вообще ничего не знает, но исходя из энтузиазма Полянина, Токареву придется разворачивать их производство гораздо раньше, чем мы прикидывали.
Потом было торжественное посещение болящего вождя. Раненый реально стал очухиваться, поэтому к нему в палату пропустили небольшую делегацию из меня, Жилина и Сталина. Там же присутствовала дама, оказавшаяся сестрой Владимира Ильича. Ну а сам болезный оказался сильно похож на свою фотографию, которая была сделана незадолго до смерти. Это там, где в кресле-каталке. Так же – одни глаза на костистом лице. Но зато меня признал, бурно обрадовался (что было совсем не лишним в присутствии Виссарионыча), и минут пятнадцать мы вели беседы. А потом важный врач всех попросил на выход. Но в промежутке я еще успел пафосно вручить добытые с боем фрукты. В общем-то, вот так, на бегу и закончилась моя первая встреча с человеком, «круто отомстившим за брата».
При этом было интересно наблюдать за поведением Сталина. Он либо молчал, либо расхваливал Чура, когда разговор переходил на мою персону. Куда бы деться – прямо душка! Хотя практически все эти дни изначально, как прилип ко мне, так только на «поспать» домой уезжал. И уже мозг весь высверлил беседами на самые разные темы. А главное – и не пошлешь ведь человека! С Жилиным мы твердо договорились, что я приложу все силы для перетягивания «лучшего друга физкультурников» на нашу сторону. Правда, когда давал обещание, то имел в виду больше Лапина, чем себя. А тут получилось, что самому пришлось напрягаться, спорить и доказывать.
Но ничего – с завтрашнего дня он займется подготовкой к отъезду, и можно будет немного вздохнуть. Потом еще два-три дня потерпеть в дороге (едем мы вместе), и я торжественно передам Кузьме Михайловичу персональную головную боль. А не будет справляться комиссар, еще и студента туда же подключу. Но это, правда, исключительно в виде самой крайней меры, после которой товарища Джугашвили останется лишь пристрелить, словно загнанную лошадь. Ведь в бескомпромиссности Бурцева, который убежденностью, рвением и общим фанатизмом сильно напоминал приснопамятного Мехлиса, я был уверен так же, как в бесконечности вселенной. М-да… Понятно, что мои рассуждения относительно Сереги больше шутейные, но как уже говорилось, в каждой шутке есть лишь доля шутки, и неизвестно еще, как там «товарищ Роза» себя чувствует…
У меня же для посещения Тулы оставалось три дня, и поэтому я тоже стал готовиться. Просто на всякий случай перед поездкой решил добыть справочник по металловедению и направился в Императорский Московский университет. Тот самый, что предтеча МГУ. Там почти никого не было, но в конце концов, отловив знающего человека, был направлен в Физический институт Московского университета. Оттуда вместе с доцентом Шаровым пошли за нужной литературой к нему домой. Там засиделись с умным человеком, поэтому от доцента вышли уже затемно. Извозчика поймать не удалось и, чертыхаясь во тьме переулка (редкие фонари горели лишь на более-менее центральных улицах), мы с Магой потопали к своему особнячку пёхом. И если вы думаете, что идти было так же удобно, как и в нынешние времена по асфальту, то вы ошибаетесь. Нет, покрытие улиц присутствовало. Брусчатка в основном. И пока она ровная, то идти по ней даже впотьмах нормально. А когда один камень выше, а другой провалился ниже, да еще все это сверху покрыто раскатанными лошадиными «яблоками», то испытывается некий дискомфорт. Да и запахи, после легкого летнего дождичка, стали особенно острыми. Вот никогда бы не предполагал, что в Москве будет настолько вонять деревней. Правда, к навозу никакой идиосинкразии нет, но вот как же почти из каждого переулка несло мочой! Аж дыхание задерживать приходилось.
И вот, проскакивая один из таких переулков, услыхал впереди какую-то возню, а потом тихий то ли вскрик, то ли писк, и сразу следом за ним четыре приглушенных выстрела. Чендиев на секунду замер, решив процитировать Саида:
– Стрыляли…
После чего мы, достав оружие и стараясь не бухать сапогами, осторожно двинули вперед. В принципе, я не особо удивился произошедшему. Бандитизм на просторах страны цвел и пах. Вот как еще при Керенском выпустили урок на волю, так до сих пор и пытаются их загнать обратно. Только не особо успешно, потому что за это время они офигеть как приросли личным составом, вбирая в себя всех – начиная от вчерашних грубых землепашцев и заканчивая утонченными, интеллигентными любителями кокаина. И главное – народ бандиты режут как-то вообще не задумываясь. По слухам – каждое утро по нескольку телег трупов собирается. Вот и сейчас, похоже, кому-то не повезло…
Потихоньку приблизившись к арке между домами, разглядел темные кучки на земле и стоящий рядом небольшой силуэт, который приглушенно матерился. Вернее, нет. Не матерился, а ругался возмущенным девчачьим голосом:
– Скоты! Подонки! Мизерабли! Сволочи! Получили? Получили, гады? Будете знать!
Не особо высовываясь и приподняв ствол, я влез в этот монолог:
– Мы патруль! Оружие на землю. Повернуться лицом к стене! В случае невыполнения – стреляю на поражение!
Силуэт от неожиданности подпрыгнул, тоненько сказал: «Ой!» и, шустро повернувшись, дал деру. Но как я уже говорил – здесь не было дорожного покрытия от Собянина, поэтому буквально сразу мамзелька (а судя по голосу, это именно девушка) навернулась. Брякнулась с размаху, но при этом лишь тихо охнула и, быстро вскочив, собралась продолжить бегство. Но не успела, так как я оказался рядом и, схватив беглянку за шиворот, остановил ретираду.
Свой пистолет она выронила при падении, поэтому выстрела я не опасался. Разве что ножа, могущего оказаться у девахи. И по уму ее сейчас надо шваркнуть о стенку (чтобы потерялась), после чего спокойно обыскать. Но взглянув в круглые от ужаса глаза и разбитый при падении нос, просто слегка отпихнул дамочку в сторону, так чтобы она оказалась между мной и Магой, после чего сурово кивнул на лежащих и спросил:
– Дружков своих покрошила? Награбленное не поделили?
Та вначале недоуменно хлопнула ресницами, а потом выпалила:
– Да вы… Вы! Как вы могли такое подумать! Я домой шла, а тут эти. Сумочку отобрали, а там все деньги были… А потом один – мерзкий, чесноком воняющий, меня хватать начал! Вот я и начала стрелять…
Офигеть… если эта красотка не брешет, то можно лишь позавидовать ее самообладанию и общей шустрости. Троих громил завалить, да еще в такой обстановке, не каждый мужик сумеет. Или все-таки она врет, и это просто бандитская шмара, которая что-то не поделила со своими подельниками? Ведь даже сейчас бабы такие встречаются, что по жестокости не уступают тертым каторжанам. Ладно, сейчас выясним:
– Документы.
Девчонка растерянно оглянулась и, показывая рукой на лежащее тело, пояснила:
– Вон у того, что с бородой, моя сумочка. Документы в ней. Он ее, когда отобрал, за пазуху себе сунул.
Ну, вот в принципе и разъяснилось – не шмара. Скорее всего, правду говорит. Чендиев быстро извлек из слабо стонущего бандита искомое, и я, при свете спички прочтя бумагу, спросил:
– Что же вы, гражданка Ласточкина Елена Михайловна, ночами шляетесь? Не знаете, какая обстановка в городе?
Та всхлипнула:
– Знаю… Просто сегодня на работе задержаться пришлось. Наш завотдела Тришкин сказал, что необходимо именно сегодня напечатать те бумаги. А когда уже все разошлись, приставать начал, скотина! Когда пистолет увидел, то испугался и потом вслед орал, чтобы я даже не возвращалась. И мало того, что работы лишилась, так тут еще и эти…
Губы у Ласточкиной задрожали, превращаясь в квашню, и она заревела.
В этот момент подал голос один из «убитых». Видно, от сырой прохлады придя в сознание, он со стоном протянул:
– Убила… Как есть убила, сучка…
Опустившись на колено рядом с раненым, я быстро спросил:
– Земеля, кто тебя убил? Кто эта девка?
Тот, еще плохо соображая, протянул:
– Хрен его знат. Кака-то тварь из блахородных. Сразу на нож ее надо было ставить. Сразу, а не развлекатси… Дык хто ж ведал, шо оно так обернётси?..
– Так ты ее не знаешь? Она разве не с вами была?
– Нет… Мы енту падлу ране не видали. Ты, паря, давай, того, к дохтору мине тащи… А уж я те отплачу по-царски… Золото дам… Давай…
Выяснив все, что надо, перестал слушать, чего там еще надо бандиту, и, выпрямившись, подошел к плачущей девчонке. Слегка приобнял ее, утешая:
– Ну всё, всё… хорош рыдать. Тушь потечет. Вот твоя сумочка. Платок-то есть?
Та, судорожно кивнув, извлекла вышеупомянутый предмет гигиены и принялась утираться, пробормотав при этом:
– Нет у меня никакой туши… А вот нос… Ой! Мамочки, болит-то как…
Развернув Ласточкину к себе, потребовал:
– Ну-ка, дай гляну. Да не дергайся ты и руки убери.
Осторожно пропальпировав мелкую носопырку (при этом слезы у Елены полились просто ручьем), вынес вердикт:
– Не сломан. Просто ушиб.
Помолчали. К этому времени очнулся, подав голос, второй грабитель. А я, подняв с земли, стал разглядывать «Браунинг М1906». Ну да – дамская пукалка с патроном 6.35. Шестизарядная. Угу – магазин пустой. То есть Ласточкина с переполоха отстреляла все – до железки. Хотя чего там стрелять – в обойме у нее, судя по услышанным выстрелам, всего четыре патрона было. При этом влепила две пули в голову одному, подранив еще двоих. Да уж… Убить из такого пистолетика тяжело, но она сильно постаралась.
Я по новой взглянул на барышню, которую еще потряхивал нервный озноб, и неожиданно для себя спросил:
– У тебя еще патроны есть?
Та, засопев словно ежик, отрицательно мотнула головой.
– А живешь далеко?
На этот раз получил кивок и принял окончательное решение:
– Тогда сейчас пойдем с нами. Нормально обработаем ссадины, ну и патроны к твоему малышу подкинем. Тут идти совсем немного. А потом тебя довезем, куда скажешь. Вызовем дежурную пролетку и довезем.
Елена свет Михайловна напряглась и, настороженно глядя на меня, ответила:
– Нет. Можно я домой пойду?
Я усмехнулся:
– Семеро по лавкам ждут?
Девушка на шутку не повелась:
– Нет. Никто не ждет, но с вами я не пойду. Отпустите меня… Пожалуйста…
Было видно, что она нас сильно боится, хотя и старается не показывать вида. Ну а мне вдруг вспомнилась пародия на «Свадьбу в Малиновке». Тот момент, где Яринке, принесшей весть красным, предлагают остаться с ними, дабы не ходить ночью. На что та простодушно отвечает командиру: «Боюсь я, дяденька, одной в лесу с толпой мужиков оставаться. Лучше до дому побегу». Так что Ласточкину в этом вопросе понять можно.
Тем временем, глядя на напуганную девчонку, я размышлял. Вообще хочу сказать, когда только попал сюда, барышнями как-то не интересовался. Вначале было просто не до того. Потом вдруг обратил внимание на эту незаинтересованность и сильно напрягся, думая, что малахольная инопланетянка, одарив до сих пор не раскрытыми возможностями, напрочь заблокировала одну из самых главных функций организма. После осознания возможной катастрофы переживал еще где-то с месяц, но вот как только перестал молодеть, так и к женскому полу появился интерес. Наверное, в организме что-то окончательно устаканилось. А когда в Володаеве интерес перерос в бодрый энтузиазм, и мы замечательно провели ночь с бойкой хозяйкой, успокоился, убедившись, что всё стало работать нормально. И сейчас, разглядев ладную фигурку, понял, что эта барышня меня очень даже заинтересовала. Поэтому было принято решение.
– Хорошо. Не хотите идти с нами и не надо. Но одну я вас не отпущу. Нет никакой гарантии, что в следующем переулке на еще каких-нибудь лиходеев не нарветесь. Поэтому провожу до дома. Добро?
Тут уж возражать ей было не резон, и Елена от сопровождения отказываться не стала. Единственно, перед тем как уйти, кивнул Маге на двух недобитков, и тот понятливо хмыкнул. Мы, конечно, не органы правопорядка, но значит, и не связаны инструкцией. А слова варнака «на нож ставить» я услыхал хорошо. Так что не фиг им дальше людей мочить!
Ну а мы с барышней двинули к ее дому. Вначале она просто шла рядом, но, когда я призывно оттопырил локоть, взяла меня под руку. А когда вышли на более-менее освещенную улицу, я лишь утвердился в своем намерении продолжить знакомство, так как и на лицо (невзирая на опухший нос и поцарапанную щеку) девчонка оказалась очень даже симпатичной. И что характерно – хоть и отвечала на вопросы односложно, но я периодически ловил ее заинтересованные взгляды. Постепенно девушка оттаяла настолько, что решилась задать вопрос:
– А вы на самом деле кто? Ведь точно не патруль. Патрули по двое не ходят. И черкесок, как на вашем спутнике, не носят. То есть я понимаю, что вы какой-то военный, и кажется, даже догадываюсь какой…
Удивившись, я спросил:
– Ух ты! Интересно было бы послушать ваши догадки с заключениями.
Спутница тихо фыркнула и, немного подумав, ответила:
– Вначале думала, что появился патруль. Тем более, вы сами так сказали. Потом поняла, что на патрульных вы совсем не похожи. Ни внешним видом, ни поведением. Но не успела испугаться еще сильней, как очень удивилась. Я же видела, что вы заподозрили меня в знакомстве с теми подонками. А удивление вызвало, насколько быстро, буквально парой фраз, вы разрешили свои сомнения.
Ласточкина замолкла, и я подбодрил:
– А вывод будет?
Та уже открыто улыбнулась:
– Конечно, будет. Впотьмах было плохо видно, зато сейчас я могу точно сказать – вы из тех морских пехотинцев, что недавно прибыли в Москву. Про это в газетах писали. Более того – я вас узнала. Вы командир этих моряков – Чур Сварогов! Я права?
Хм… в наблюдательности ей не откажешь. Поэтому, остановившись, представился по всей форме, еще и к ручке приложился. А барышню окончательно отпустило, и она начала говорить, что вначале боялась даже глаза поднять на идущего рядом громилу. Но потом обратила внимание на необычный нарукавный шеврон с якорем, который был прямо возле ее носа. При этом форма на парне явно не морская. Тогда она заинтересовалась и осмелилась глянуть чуть выше, в лицо спутника. Подивилась его смутной знакомости. А когда подошли к очередному фонарю, я был узнан. Вот тут она окончательно и успокоилась.
Успокоилась и стала более-менее развернуто отвечать на вопросы. Рассказала, что в Москве живет с прошлого года. Сюда переехала из Питера. Поселилась у бабушки по папиной линии, которая два месяца назад преставилась. Папа служил офицером-интендантом, но в семнадцатом был командирован в Читу, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Есть еще брат, который работает инженером на рембазе Амурской военной флотилии. Только вот от него тоже писем с прошлого года нет. Про маменьку Елена ответила глухо, дескать, она их бросила еще в тринадцатом году, уехав за границу. А сама Ласточкина покинула Питер по причине ухода за старенькой, одинокой бабушкой.
Слушая девушку, я где надо улыбался, где надо сочувственно кивал, а сам с удивлением прикидывал, что барышня в некоторых местах явно привирает. Я в последнее время брехню хорошо чуять начал. И сейчас создается впечатление, что вот насчет мамы и бабушки говорит правду. А насчет папеньки точно что-то недоговаривает. Да и относительно братца не все чисто. Ну да ничего. Мы еще все эти вопрос разъясним. А сейчас, доведя девушку до доходного дома, комнату в котором она снимала, вежливо стал прощаться.
В гости даже не напрашивался. Ни одна нормальная девица (тем более в столь смутное время) не станет приглашать в дом практически незнакомца. Это выглядело бы очень странно и сразу показало бы ее… кхм… легкомысленность. Ласточкина даже намеков никаких в эту сторону не делала, поэтому перед дверью парадного я просто сказал:
– Надолго не прощаюсь. Единственно прошу – завтра с утра никуда не уходите. Я подъеду часам к девяти.
Та бросила быстрый взгляд из-под ресниц:
– Зачем?
– Ну как же, – я вздохнул, – вы ведь с сегодняшнего дня безработная? Ну вот. А нам в представительство все равно надо искать машинистку. И если уж так звезды сошлись, то почему бы не взять вас? Вы согласны?
Было видно, что Елена ожидала другого ответа, так как уголки ее губ немного опустились, но, не подавая вида, она кивнула:
– Конечно, согласна! И даже про оклад спрашивать не стану, потому что меньше, чем в нашей конторе, еще поискать надо…
А я глядя в ее большие серо-зеленые (или просто серые? Черт, как же не хватает нормального освещения) глаза, добавил:
– Вот и славно. А еще хочу сказать, что вы мне понравились, и если не будете против, то с радостью продолжу наше знакомство! Честь имею!
После чего козырнул и, повернувшись, потопал к выходу со двора. Но перед этим успел заметить, как на лице Ласточкиной стала появляться неуверенная улыбка.

Глава 4

Утро следующего дня выдалось несколько замороченным, но к назначенному времени пунктуальный Чур уже был на месте. Пока нанятый извозчик вяло переругивался с дворником, я, выйдя из пролетки, курил, поглядывая на часы. В моем времени опоздание барышни считалось чем-то обыденным. Не знаю, как с этим обстоит дело сейчас, но если Ласточкина появится вовремя, то просто слов нет…
Барышня меня ведь всерьез заинтересовала. И не только меня. Просто, когда я появился на базе, любопытный Серега Приштин, открывший дверь, аж за спину командиру заглянул, выискивая непонятно кого. Точнее говоря, вполне понятно, потому что пришедший раньше Магомед наверняка объяснил парням, с какой стати он нарисовался один и куда делся Чур. Вот ребята и пребывали в радостном предвкушении. Ну еще бы – всем было очень интересно посмотреть на мамзельку, на которую обратил внимание их командир.
Только меня вечером заботило другое. В том, что Ласточкина чья-то подводка, я не очень верил. Слишком сложно получилось бы. Тем более от дома доцента Шарова до особняка мы двигались не кратчайшим маршрутом, а выбирая места посветлее и почище. То есть заранее на нашем пути мизансцену со стрельбой и трупами не построишь. Значит, тот вариант, что знакомство это – спланированная акция, полностью исключен. Но оставалось другое. Слишком уж интересно выглядело поведение Елены. Любая другая бабенка билась бы в истерике после случившегося. А эта… В общем, мне показалось, что действовала она слишком хладнокровно для обычной домашней девочки. Вот сами прикиньте – идете вы по ночному городу и к вам подваливают трое гопников с ножами. Отрезая путь к бегству, предлагают поделиться вещичками. При этом они не слепые и вполне контролируют ваши действия.
Что при этом делает барышня? Она отдает сумочку, отвлекая тем самым внимание и выигрывая те секунды, которые нужны, чтобы извлечь пистолет из кармана (что, кстати, тоже очень интересно – ствол был не в сумке, а в кармане), взвести его и четырьмя выстрелами положить троих нападавших. Лично меня это поразило. Просто помню, еще в девяностые один знакомый рассказывал, как его шпана пыталась прессануть в подворотне. Эпизод приключился во времена первой чеченской, и парень, будучи недавним дембелем, чувствовал себя без оружия как без штанов, поэтому таскался с трофейным «марголиным». И когда на него налетели – начал шмалять. Стрелял на поражение, но бандиты разбежались все. Своим ходом. То есть он даже не был уверен, что в той сутолоке в кого-то попал.
А здесь же не деваха, а какой-то терминатор без нервов… Да и к трупу с ранеными она отнеслась довольно спокойно. Без всяких ступоров и прочих обмороков. Была нервная трясучка, но так – в пределах нормы даже для мужика. А она все-таки девушка… То есть у меня в башке никак не стыковалось подобное поведение с нежной бестужевкой-курсисткой. Поэтому с раннего утра связался с Жилиным, и в питерское ЧК ушла срочная и секретная телеграмма – выяснить данные на Ласточкину Елену Михайловну, включая состав ее семьи. Телеграмма была от имени Жилина, который, как всем известно, шутить не любит, и поэтому, думаю, уже к возвращению из Тулы ответ у меня будет.
В общем, барышня была полна загадок. Но вот в точности ей не откажешь. Вышла она из парадного без двух минут девять. Улыбаясь, я поздоровался и пригласил Елену в пролетку. Та улыбнулась в ответ, и всю дорогу мы довольно мило болтали. Зато когда прикатили на базу, так сразу и началось. В том смысле, что дежурный открыл дверь с небольшой задержкой, зато в прихожей, размером с фойе небольшого театра, была уже выстроена охрана во главе с Бергом. Тот при виде вошедших задрал подбородок и, сделав три строевых шага, доложил, что за время моего отсутствия (это за сорок минут-то!) никаких происшествий не произошло. Нет, все было проделано в духе лучших уставных требований, только вот один факт смазывал всю картину. На меня при докладе вообще никто не смотрел. Даже делающий доклад барон косил глазами в сторону. А уж стоящие в строю, так те просто откровенно разглядывали прибывшую со мной девицу.
Ну, ребят понять можно. Они со вчерашнего дня изнывали, поэтому, выдвинув ее вперед, представил:
– Наш новый сотрудник – Ласточкина Елена Михайловна. Будет работать секретарем-машинисткой. Пока на испытательном сроке в две недели. Документы и пропуск сейчас ей сделаем.
Девушка под взглядами на секунду стушевалась, покраснела, но потом, вскинув голову, звонким голосом произнесла:
– Здравствуйте, товарищи!
Строй расплылся в улыбках и приглушенно рявкнул:
– Здравия желаю!
Я же ухмыльнулся и, сказав, что поименное знакомство будет в процессе работы, повел Ласточкину наверх – оформляться. При этом, пока шли по лестнице, в голове почему-то крутилось: «А в комнатах наших сидят комиссары и девушек наших ведут в кабинет…» Не, ну а чё? Вот девушка. Вон кабинет. Я правда не комиссар, но ведь это образно говорилось…
А когда стал заполнять анкету, вчерашняя ситуация постепенно начала проясняться. То, что барышня училась на Бестужевских курсах, я уже знал. А сейчас мне пояснили, что слушая курс физиологии, в шестнадцатом и семнадцатом годах, по рекомендации самого доктора наук Николая Евгеньевича Введенского, Елена еще и работала в госпитале. То есть что раненых, что трупов навидалась выше головы. Ну теперь понятно, откуда такое спокойствие при виде жмура и стонущих бандитов. Возраст – двадцать пять полных лет. Не замужем. Про отца и брата она вроде как еще вчера говорила, поэтому строчки про них пока не вызвали дополнительного интереса. Попутно задавая вопросы, заодно выяснил, что оружием она (при папе-офицере) увлекается с детства и с юных лет поражала отцовых друзей своей меткостью. Хоть это и считалось для девушки несколько предосудительным занятием, но родные не мешали ее увлечению.
После этого выписал ей пропуск со справкой. Елена, с некоторым удивлением разглядывая документ, подняла брови:
– Удивительно, насколько быстро у вас получилось перейти на новую орфографию. Я хоть и работала машинисткой, но постоянно сбивалась. Ее ведь только с этого года ввели… А вы при письме даже не задумываетесь. Как будто сразу в гимназии именно так писать и учились…
Не став ей объяснять, что как раз именно так и учился, перевел разговор на другую тему. Меня заинтересовал вопрос с ее образованием. Ведь Бестужевские курсы это женский вуз в Российской империи. Она их покинула, учась на последнем курсе. То есть у человека высшее (ну почти) образование. Поэтому использовать ее как обычную машинистку будет несколько нерационально.
Но про это говорить сразу не стал, а просто выяснял, чему она училась, как училась и вообще осталась ли тяга к профессии. И так понятно, что это готовая медсестра. Но вот есть ли у нее познания в полевой хирургии? А то все-таки психоневрология это несколько другая часть медицины. Ну и заодно уточнил, не хочет ли она получить перепрофилирование со стажировкой у хорошего хирурга? Правда, для этого ей придется покинуть Москву (в которой ее уже ничего не держит) и завербоваться в армию. Сразу ответа требовать не стал, предложив подумать до конца недели. Ну а если не захочет, то так и останется здесь, в столице, барышней-машинисткой. Угу… мизерный оклад которой просто несравним с окладом стажера у хирурга в морской пехоте. Тем более что анатомию с физиологией она знает от и до…
В общем, загрузив барышню по самую маковку, с большим сожалением вынужден был раскланяться и убыть на вокзал, оставив девушку на попечение дежурных.

* * *

В Тулу ехали вшестером. И ехали в этот раз со всем возможным комфортом. Вагон был наподобие того, что нам предлагали в Ростове. То есть с бархатом, позолотой и прочими финтифлюшками. Даже горячий чай (совершенно отстойный, чуть ли не морковный), разносимый по требованию предупредительным проводником, присутствовал. Правда, все это великолепие сильно смазывалось предполагаемым временем в пути – шесть часов! Блин! Меньше двух сотен километров и – шесть часов!!! При этом мы шли литером. А если бы обычным составом двигались, останавливаясь на каждом семафоре, то что – все двенадцать бы получилось? С другой стороны, чего тут ерзать? Не пешком же чапаем? А так – в двенадцать выехали и в шесть уже на месте. В Туле нас ждут, поэтому дела порешаем, оружие заберем и завтра к вечеру вернемся.
Так что я даже не стал высказывать свои возмущения вслух. А народ про это даже и не думал. Кто спать завалился, кто болтал, кто в окошко глядел. Да и время пролетело довольно быстро. Даже когда ветер сменился и стало задувать от паровоза, это не вызвало особого дискомфорта. Хотя сие меня заставило вспомнить, насколько же в будущем мы привыкли к хорошей жизни. Про совсем новые поезда с душем, кулером и холодильником я молчу. А вот в советских ведь все время жаловались – то вентиляция плохо работает, то туалет неудобен, то окно плохо открывается. Угу – а угольный дым от паровоза не хотите? Так, чтобы к концу поездки ни цветом, ни запахом не отличаться от скумбрии холодного копчения? И если в наше время проводник протирал поручни в основном от пыли, то здесь их отдраивают от густой, жирной сажи.
Но как говорил хитромудрый Соломон, «все проходит», вот и это путешествие закончилось, и мы, загрузившись в ожидающие пролетки, в сопровождении радостного Сергея Симонова поехали на завод. А по приезде я себя лишь похвалил за сдержанность. Ну, что с ходу ругаться не стал, а выслушал умных людей. Федор Васильевич про автоматы сразу пояснил, что нужных станков для штамповки у них просто нет. А если все делать фрезеровкой (как было на СевМоре), то цена этой плевалки сравняется с ценой ручного пулемета. Нет, зная мои требования и порывистую натуру командира морпехов, он на свой страх и риск изготовил десяток, но крайне не рекомендует продолжать подобное расточительство. И все грамотные люди его в этом поддерживают.
В общем, натыкали меня как котенка. Нет, про высокую цену изделия я и сам знал. Но понимая, где и как буду использовать ППС, полностью согласившись с Токаревым, я заказал еще полсотни автоматов. Когда еще там оборудование для массового выпуска появится, а мне эти стволы нужны будут уже в ближайшие месяцы. Это после войны надо будет каждую копейку считать, а сейчас я просто размениваю деньги на время.
Токарев моим аргументам внял и с интересом принялся разглядывать как немецкие MP-18 (он еще с ними не сталкивался), так и изделие Кургузова. А после ознакомления принялся настойчиво требовать обеспечение переезда Василия Васильевича в Тулу.
На что я насмешливо прищурился:
– От теплого синего моря? От зимней плюсовой температуры? От почти круглогодичных фруктов и овощей? Коренной севастополец, да в Москву? Нет, я с ним, конечно, переговорю, но что-то сильно сомневаюсь…
Федор Васильевич понимающе вздохнул, так как сам был с юга и хорошо понимал жителей тех краев, но спорить не стал, так как получил от меня предложение.
– У него мастера руку уже набили, и если от вас на СевМор будет только поставка стволов, то заказ я могу разместить и там. Они за него с удовольствием возьмутся, потому что с профильными работами у мужиков сейчас не очень… А встретиться и что-то обсудить вы вполне можете в рабочем порядке. Например, просто выписав Кургузову командировку.
Токарев вместе с директором данному предложению обрадовались, так как не хотели отвлекать своих рабочих на малосерийку и твердо пообещали обеспечить Василия стволами для ППС. Ну а потом мы пошли смотреть на их гордость, тот «кусок хлеба», который обеспечит цех пропитанием на много лет вперед – ТЧТ.
Тут и отвели душу. «Точка» оказалась выше всяких похвал, и во время пристрелки напулялись до непроходящего звона в ушах. Но вот кобура к нему меня несколько не устроила. Точнее, помимо закрытой я хотел и открытую, чтобы лишь хлястик удерживал пистолет. В степи можно и стандартную использовать, дабы пыль и грязь не попадали в механизм, а вот в городе… Я хорошо помнил случай с покушением и не желал больше оказаться в ситуации, когда невозможно воспользоваться оружием. И сами прикиньте: одно дело – выдернуть ремешок, открыть клапан и извлечь пистолет (который вдобавок достаточно туго сидит в кобуре). Или, одним движением отстегивая хлястик, сразу достать ствол. Разница есть? Вот и я думаю, что есть. Ведь в России сейчас словно на Диком Западе – ганфайтером быть очень полезно для здоровья.
Потом мы еще долго сидели с конструкторами, обсуждая и насущные дела, и будущие прожекты. При этом Федор Васильевич рассказал, что в Коврове он встречался с Федоровым и Дегтяревым, которые очень заинтересовались идеей переделки японского 6.5×50 на 6.5×39, видя за подобным патроном огромные перспективы. Точнее, больше всего заинтересовался Федоров, сразу понявший, как в этом случае «заиграет» его автомат. Но отсутствие патронной линии рубило все начинания на корню, поэтому интерес так и остался академическим. Что же касается практики – сейчас они усиленно «пилят» ручник по тому наброску, что им от моего лица передал Токарев еще три месяца назад. И у мастеров даже что-то получается.
Известию я очень обрадовался, потому что ДПМ это всяко-разно лучше, чем «льюис». Но у них, правда, работы находятся практически в самом начале и быстрого выхлопа не ожидается. Про ленточное питание (типа с замахом на РП-46) тоже можно даже не заикаться, потому как до нормальной металлической ленты, как до Пекина раком. Но даже если через годик ДПМ (или как он будет называться в этом времени?) появится, то жизнь станет лучше. И местами веселей.
В общем, говорили долго и разошлись уже за полночь. Ну а с утра получали оружие, запасные части, договаривались о сроках поставки в Крым стволов для ППС и дальнейшем взаимодействии. После чего, загрузившись обратно в поезд, убыли в столицу.
В этот раз никто не спал и не скучал. Парни оказались по уши увлечены новыми девайсами. Точнее ППС, пусть и урезанный, они уже видели, щупали и стреляли. Но вот «Точка» поразила ребят в самое сердце. Народ нутром почуял, что данный пистолет станет самым модным (а мода в армии – это запредельно серьезное понятие), и у меня просто рука не поднялась отказать им в данной игрушке. Вот и вышло, что из тридцати одного пистолета в «свободном» состоянии останется пятнадцать штук. Это я сразу отнял и наградные от Ленина (пластинки к которым еще надо изготовить). Ну а оставшиеся стволы буду использовать вместо орденов. Накладки (латунные или даже серебряные) можно заказать заранее, а гравер в батальоне, то есть, тьфу – в бригаде, есть свой. Вот и стану вручать эксклюзивные «Точки» особо отличившимся бойцам да командирам.
А сейчас с удовольствием показывал ближникам сборку-разборку, точки смазки и другие особенности обслуживания нового оружия. Ну а попутно лихорадочно строил план охмурения Ласточкиной. Просто, как выяснилось, я с годами сильно растерял навыки Казановы, поэтому при общении с девушкой несколько терялся. И если учесть, что она из другого, более пуританского времени, то просто никак не выйдет подарить цветочек, сводить в кабак, исполнить серенаду, а потом – подножку и на раскладушку. Нет, можно и так, но нутром чую, что в данном случае надо действовать тоньше…

* * *

Правда, по возвращении сразу к охмурежу приступить не получилось, так как были еще дела. Но зато к окончанию рабочего дня успел вернуться на базу и предложил Елене свои услуги в сопровождении барышни до дома. Отказа не получил. Мага при этом изобразил вопросительную гримасу, но я лишь покачал головой. Нет, даже в пятидесяти шагах сзади идти не надо. Третий в данном случае, даже на расстоянии – лишний. «Чех» понятливо кивнул и скрылся, поднявшись по лестнице на второй этаж, а мы под ручку двинули своей дорогой.
Вечер был замечателен. Дождя не ожидалось. Птички чвиркали. Липы пахли. Человечьим дерьмом из подворотен не несло. Солнце не жарило. В общем, погоды стояли исключительные, поэтому я предложил не брать извозчика, а пройтись пешком. Спутница согласилась, и мы прогулочным шагом направились в нужном направлении.
Пару минут прошли в молчании, но потом я поинтересовался, как прошло вчерашнее увольнение со старой работы. Ласточкина, фыркнув, рассказала, что поначалу Тришкин на нее пытался было наезжать, но узнав, куда она устроилась, резко дал заднюю. Вернее, это мой мозг ее слова так трансформировал, отбросив все лишнее. А в реальности было:
– При встрече этот похотливый сатир пытался еще и угрожать, за то, что я его тогда напугала пистолетом. Поняв, что мне не страшно, махнул рукой и, прогоняя прочь, сказал, чтобы за бумагами приходила в конце месяца.
– А вы?
Елена рассмеялась:
– А я немного солгала. Сказала, что с нынешнего дня работаю в военной структуре. И что товарищ Чур Сварогов попросил оформить свои дела побыстрее. В противном случае обещал лично приехать и помочь. Ну и показала свой новый пропуск. Вы бы видели, как этот мерзавец побледнел! И тут же, не задерживая, отдал распоряжение, чтобы мне сделали расчёт!
Я хмыкнул:
– Может, навестим вашего несостоявшегося ухажера? Спросим, с чего он позволяет себя настолько похабно вести?
Ласточкина коротко глянула на меня.
– Не стоит. Свои впечатления он уже получил, а глумиться я не люблю. Так что – пусть его.
Блин! Эта деваха мне нравилась все больше и больше! Ведь гнобить Тришкина в моем положении было бы просто смешно. Это все равно, что всерьез бороться с мелкой собачкой. И согласись Елена на мое предложение, я бы, конечно, время для разборок нашел, но вот отношение к ней поменял. Оставив чисто то самое – «подножку и на раскладушку».
В общем, мы шли, нормально общались, и все было хорошо до тех пор, пока у меня не поинтересовались самым страшным. А именно – какие поэты мне нравятся. Это был просто пипец, потому что из нынешних я знал лишь Есенина, Блока и Маяковского. То есть тех, кто входил в школьную программу. При этом «знал» – это очень сильно сказано. От Есенина помнил лишь «Я московский озорной гуляка», и то в виде песни, которую крутили на дискотеках во времена молодости. Из Блока – «Ночь, улица, фонарь, аптека». Это благодаря настойчивой рекламе из начала двухтысячных. Про Маяковского лучше вообще промолчать, так как смутно вспоминалось про какие-то гвозди из людей и бессмертное – «Я достаю из широких штанин размером с консервную банку. Смотрите, завидуйте, я гражданин, а не какая-то там гражданка!» То есть в мозгах засела явная переделка, которая вообще была не в тему. Но главная засада заключалась в том, что я представления не имел, что и когда они написали. Вот сейчас ляпну про неожиданно вспомнившийся «Клен ты мой опавший», а его еще и в природе нет. Так что, взяв себя в руки и умно наморщив лоб, выдал:
– Мне Киплинг нравится.
Ласточкина удивилась:
– Редьярд Киплинг? Англичанин? Мне рассказывали о его «Книге джунглей», но я не знала, что он еще и поэт…
Хо-хо! Вот ты и попалась! Ну теперь – держись. Этот его стих был чуть ли не единственным, который я знал наизусть. Поэтому, нейтрально улыбнувшись, я начал:
– Серые глаза – рассвет. Пароходная сирена. Дождь, разлука, серый след за винтом бегущей пены…
Девчонка после прослушивания, как бы это помягче выразиться – охренела:
– Потрясающе! Нет, действительно, это – потрясающе! Очень красиво, но настолько мужских стихов я еще никогда не слышала!
Тут уж охренел я, так как никогда не задумывался о том, что стихи можно вот так лихо делить по гендерному признаку. Тем более – оценив их со стороны, впал в некую панику, так как появилось опасение, что после полного осознания текста меня переведут в категорию «бл*дун». С соответствующими выводами. Ну Редьярд! Ну подсуропил, лимонник хренов! Надо было срочно спасать положение, поэтому пришлось зайти с козырей:
– Ну, это так… они несколько лет назад нравились. А сейчас ближе другое…
Елена не подвела:
– Какое?
И я начал:
– Очарована, околдована, с ветром в поле когда-то повенчана…
Блин, если уж и теперь не сработает, то просто не знаю… Но – сработало! После того как я замолк, девушка какое-то время шла молча, а потом остановилась и, подняв на меня серо-зеленые глазищи, тихо спросила:
– Мне показалось, или это была песня? Просто вы иногда как будто забывались, и я даже почти улавливала мотив…
Врать не хотелось, поэтому лишь кивнул. А Ласточкина, продолжая внимательно глядеть на меня, еще тише спросила:
– Вы ее когда-нибудь споете?
Повторно кивнув, пообещал:
– Обязательно!
И все складывалось просто замечательно, но тут все очарование момента нарушили два конных пипидастра. Точнее говоря, извозчик-лихач зацепил большую телегу и, видно, как-то прищемил лошадь, потому что та визгливо заржала, а оба мужичка с ходу принялись громко ругаться. Вся эта радость происходила буквально в десяти шагах от нас, и мы не упустили ни одного из тех витиеватых оборотов, которыми участники ДТП злобно осыпали друг друга. Спутница еле заметно поморщилась, и, тонко почувствовав изменение ее настроения (опыт не пропьешь!), я предложил:
– Елена Михайловна, а как вы смотрите на то, чтобы зайти в какую-нибудь харчевню и там перекусить? А то я сегодня только завтракал…
Та удивилась:
– В харчевню?
Блин. Не так выразился. Но тут же исправился:
– Я имею в виду ресторан. Вон там дальше по улице есть «Семеновский». Мне его рекомендовали как вполне приличное место.
На что девушка, на секунду задумавшись, мягко улыбнулась:
– Извините, но – нет. Мы с вами не до такой степени знакомы, чтобы вместе посещать рестораны. Давайте не станем портить очарование этого вечера, и вы меня просто проводите до дома…
Вот ведь деловая колбаса! После подобного ответа почему-то остро захотелось набить морды продолжавшим орать водителям кобыл, но, сдержавшись, я покладисто согласился:
– Хорошо. Только тогда с вас кусок хлеба и сало к нему. Нет, ну реально кушать хочется, а у нас на базе парни наверняка уже всё сметелили. Я ведь им сказал, что сытым вернусь…
Тут я врал (продуктов у нас вполне хватало), но зачем ей это знать? А Ласточкина, грозно прищурившись, поинтересовалась:
– То есть вы заранее рассчитывали привести меня в ту ресторацию?
Удивившись, ответил:
– Конечно! Точнее говоря, был выбор – или мы по пути перекусим в «Семеновском», или еще дальше есть извозчицкий трактир. Там тоже вроде нормально кормят, но имеется шанс вошек подцепить, чего крайне не хотелось бы. Что еще могу сказать? Пить не собирался из-за опасения, что вы ко мне приставать начнете. Патронами-то вас снабдили, а вы со своим пистолетиком и в трезвом виде грозная особа, а уж если вина глотнете…
Скорчив лицо Пьеро, я печально развел руками. Елена на это фыркнула, шутя ударила меня по руке и, улыбаясь, сказала:
– Вы просто невозможны! Ладно, убедили. Не бойтесь. Не стану я к вам приставать. Пойдемте уж в ресторан, а то сала у меня дома все равно нет…

* * *

Ну что сказать? Не дала. Вернее, не так – даже не чмокнула перед домом, не говоря о том, чтобы пригласить к себе. Но я и не настаивал, давая барышне обвыкнуться. Тут ведь главное – не вспугнуть. А в кабаке посидели очень даже хорошо. Чистота, посуда, официанты. Да и выбор блюд был вполне себе хорош. Даже не ожидал, что летом восемнадцатого в Москве так могут кормить. Дорого, правда, ну я тоже не каждый день столичные рестораны посещаю. Поэтому – нормально. Ну и себя там показал. Не хрюкал, не чавкал, правильно пользовался приборами (во всяком случае, нож держал в правой руке, а вилку в левой). Шутил так, что Елена перестала сдерживаться и начала смеяться. В общем – неплохо посидели. Да и пока до квартиры шли, тоже хорошо пообщались. Но не более того. Как уже говорил – даже не был лобзнут. Правда, расстроился не сильно, так как позитивные подвижки явно прослеживались…

* * *

На следующий день опять закрутили дела. Просто выяснилось, что два обещанных броневика, должных прибыть из Питера, несколько задерживаются. А я думал вместе с ними в одном эшелоне ехать. Ну чисто, чтобы своим парням сразу показать, что командир еще и добычлив. Поэтому было принято решение задержать отъезд на двое суток. Честно говоря, дело было не столько в брониках (эх, Ласточкина, Ласточкина…), но как повод это прокатило даже для Сталина. Он тоже не успевал доделать какие-то свои дела, поэтому отсрочку воспринял с радостью. Ну и при этом, в разговоре, периодически так косился на мой новый пистолет, что я понял: надо дарить. Нет, делал он это совершенно незаметно, только с моей нынешней наблюдательностью быстрые взгляды все равно отслеживались. Да и неформальные отношения с ним налаживать надо… Так что как будущему однополчанину (или как лучше сказать – однофронтовнику?), товарищу Джугашвили, была вручена «Точка». Всё было облечено соответственными словами, поэтому усач даже не брыкался. Лишь скупо поблагодарил и, довольно блестя глазами, крепко пожал руку. После чего мы опять разбежались решать свои задачи. А вот вечером следующего дня – пошла жара!
Так получилось, что по уважительной причине вчерашние проводы Елены я пропустил. С Жилиным проблемы обсуждали до самой ночи. Но сегодня, чин-чинарем, опять пошли под ручку до ее дома. И у меня уже были все основания рассчитывать на приглашение. Не зря же все это время я так излучал обаяние, что чуть ли не светился в темноте. И все было замечательно, только когда мы подошли ближе к ее дому, обратил внимание на пролетку, которая стояла на улице перед входом во двор. Точнее даже не на пролетку, а на извозчика. Тот был одет сообразно своей профессии, но вот при этом имел гладкую физиономию. Нет, может, среди них и попадаются столь продвинутые люди, что каждое утро перед работой бреются. Но мне пока такие не встречались. А самое главное – глаза у этого водилы были офигевшие. При этом, увидев нас, он начал странно дергаться, и было непонятно – то ли хочет уехать, то ли наоборот – соскочить с козел и куда-то побежать. Мне столь странное поведение не понравилось, так как пялился он, без всякого сомнения, прямо на меня и, только заметив внимание к себе, быстро отвернулся.
Тут вдруг что-то вспомнилось происшествие в Таганроге. Это когда долбанутая дамочка чуть не пришила легендарного краскома. Но ведь там несколько человек для нападения было? А здесь всего один… Может, дальше кто-то ждет? Вот хотя бы за сараями, что прячутся в глубине двора. Или это мнительность меня заела? Да ну нафиг – береженого бог бережет! Отбросив сомнения, я остановился и, повернувшись к Ласточкиной (становясь при этом левым боком к пролетке), спросил:
– Елена, вы как к стрельбе относитесь?
Та вначале удивилась столь странному вопросу, но увидев, как я быстрым движением взвожу пистолет и опускаю его обратно в открытую кобуру, тут же поменялась в лице. Причем не в том смысле поменялась, как это произошло бы с обычной барышней. Нет. Никакого испуга или растерянности. Наоборот – взгляд заострился, и она зыркнула по сторонам, в поисках опасности. Очень интересное поведение! Но сейчас было не до выяснений, поэтому просто пояснил:
– Слева в пролетке сидит какой-то тип. Сам бритый, с вытянутой мордой и носом, как у гамадрила. При виде нас проявил большую нервозность. И мнится мне, что он не просто так там сидит. Поэтому сейчас проходим во двор, и если вдруг кто-то начнет стрелять, то сразу бегите к парадному.
Хотел было добавить, что ничего страшного не случится и что это не первое покушение на меня, но не успел. Ласточкина, из-за моего плеча безуспешно пытавшаяся разглядеть извозчика (тот к этому времени повернул голову в сторону), тихо спросила:
– Говорите – нос висячий? А у него на подбородке ямочка есть? И усы такие – типично офицерские.
На мгновение задумавшись, вызывая в памяти виденный фейс, кивнул:
– Ямочка есть. Усов нет. А что – знакомый?
Спутница зашипела рассерженной кошкой:
– Еще какой! Это Януш Курсецкий. Поручик. Бывший подчиненный моего отца.
Я удивился:
– Какая-то амурная история?
Ласточкина в возмущении вытаращилась:
– С этим негодяем?! Нет! – помолчав, решительно продолжила: – И вот еще что… Вы мне предлагали возможность стажировки у вашего хирурга. Я всё обдумала и даю свое согласие! Давайте сейчас зайдем ко мне, я соберу вещи, и сразу поедем на базу. Мы ведь уже завтра уезжаем?
Вот это поворот! Чего это она так взволновалась? Получается, что сейчас охота вовсе не на меня идет. И деваха готова на всё, лишь бы побыстрее сделать ноги отсюда. Но из этой ситуации надо извлечь максимум, а то хрен потом из Ласточкиной ее тайну выковыряешь. Поэтому, цыкнув зубом, возразил:
– То, что согласна, это хорошо. Но теперь я не согласен. Запомни, девочка, – никогда нельзя оставлять проблему за спиной. Рано или поздно она вылезет в самый неподходящий момент. Так что давай рассказывай, что там тебя гнетет?
Кусающая губы девчонка тоже перешла на «ты»:
– А ты считаешь, что сейчас самое время для рассказа и решения?
Я кивнул:
– Почему бы и нет? Мы настороже. Мы вооружены. Противник, судя по его судорожному подпрыгиванию, в легкой панике. Сейчас я его быстренько повяжу, и все закончится. Только ты мне дай краткий предварительный расклад, из-за чего буза? Может, он тебя просто на свидание пригласить хотел, а я его тут раскладывать начну…
Немного подумав, девушка кивнула сама себе и, как я просил, коротко пояснила, что любовные романы здесь вовсе ни при чем. Оказалось, что папа (Михаил Михайлович) был не просто военным интендантом, а еще и финансистом. Служил «товарищем» начальника в отделе, через который проходила какая-то часть оплаты за вооружения, поступающие от союзников. И работалось вполне нормально, но в сентябре семнадцатого несколько траншей зависли на промежуточных счетах. Сумма достаточно солидная – исчисляемая в миллионах рублей золотом. А тут еще и пришедшие к власти красные всех служащих разогнали, не вникая в то, кто там и чем занимался. Уяснив, что спорить и объяснять что-то вчерашним крестьянам совершенно бессмысленно, папа с начальником покинули службу. Но документы с названиями банков, номерами счетов и кодами они разделили и унесли по домам. Исключительно, чтобы столь ценные бумаги не пропали и не были сожжены в печке подмерзающим пролетариатом.
В этом месте я с трудом сдержался от скептического хмыка. Не знаю, может, этот Михаил Михайлович был кристальной чистоты подвижником. Может быть даже, он решил сохранить те деньги для будущего законного правительства (тогда ведь большевиков как власть никто всерьез не воспринимал). Только мне – цинику, пережившему девяностые, виделось совершенно другое. Мнилось, что два небольших винтика государственной машины, пользуясь невообразимым бардаком, решили хапнуть куш. Сразу такой – чтобы голова закружилась. Чтобы и внукам хватило. С другой стороны, возможно, я не прав, потому как люди разные бывают…
Вот мне Жилин про одного такого рассказал. С виду вроде – большевик большевиком, а Иван к нему со всем уважением. Я удивился, и Седой поведал, что Александр Дмитриевич Цурюпа в нашем времени, будучи наркомом продовольствия РСФСР, когда с продуктами дело было совсем швах, в голодные обмороки падал. Нарком, мля, продовольствия! Которому в голову не приходило не просто отщипнуть от тех миллионов, что через его руки шли, а себе хоть как-то обычную пайку увеличить. Это, однако, показатель. И не стоит судить человека заранее. Вдруг ее папаня и в самом деле за державу радеет? Наверное, поэтому я удержался от хмыка, продолжив слушать Ласточкину.
И та поведала, что в октябре папа узнал, что его командир был убит на своей квартире. А еще через неделю уже к нему самому на улице, подошел бывший подчиненный – поручик Курсецкий с еще каким-то мужчиной (по обличью офицером), предложив добром отдать документы.
Папе удалось от них свалить. Вернувшись домой, в красках описав все произошедшее, он дал распоряжение дочери немедленно перебираться на квартиру в доходном доме. Сам же помог собрать чемодан с вещами, имеющиеся ценности и в тот же день перевез Елену на новое местожительство. Там дал инструкции – все прежние связи порвать и месяц никак себя не проявлять. Желательно вообще из дома не выходить. За это время он успеет обосноваться в Чите и, вернувшись, вывести дочку не в неизвестность, а в новый дом. Затем, оставив деньги, которых с лихвой хватило бы и на пару месяцев, родитель убыл.
И все было бы хорошо, только ведь постоянно в четырех стенах находиться – это же с ума сойти можно! Но дисциплинированная Ласточкина целый месяц крепилась. Она даже нашла тетку, которая приносила ей продукты. Одна проблема – не через тридцать дней, не через сорок от Михаила Михайловича никаких вестей не было. Цены при этом росли, и деньги кончались быстрее, чем можно было предположить. Пришлось идти в ломбард, чтобы сплавить часть украшений. Потом еще, и еще. Да и было-то тех украшений – горстка… В общем, к декабрю у нее почти ничего не оставалось. За съемную квартиру тоже нечем было платить. Тогда она решила вернуться в родные пенаты. Рассчитывая, что за это время искатели миллионов либо сгинули, либо уехали, либо потеряли надежду на успех.
Но нарвалась на засаду. Точнее говоря, когда ключ к замку не подошел, и она задумчиво разглядывала дверь, та неожиданно сама открылась, и появившийся мужчина поинтересовался, чего ей надо. А после ответа – что это ее дом, радостно воззвал к Деве Марии и, схватив девушку, затащил ее внутрь. Там, бросив на диван, пригрозил зарезать, если она немедленно не скажет, где находится ее папаша, или не проводит к нему. И настала бы Ласточкиной крышка, если бы не ее умение пользоваться пистолетом. Засадник наличия оружия у девушки совершенно не ожидал, поэтому стал трупом.
А Елена на какое-то время зависла. С одной стороны, радовал факт самого вопроса про папу. Значит, эти подонки его так и не поймали. С другой стороны, почти трехмесячное молчание навевало невеселые мысли. В стране творился такой бардак, что жизнь человека не стоила практически ничего. И жив ли отец, тоже непонятно. Зато сейчас она твердо поняла одно – в Питере ей ловить совершенно нечего. Поэтому без промедления приняла решение двигать к бабушке в Москву. Лежащие на столе золотые часы бандита послужили отличной оплатой за билет, и вскоре Лена оказалась в первопрестольной. Вот только, похоже, и здесь ее каким-то образом нашли…
Весь рассказ уложился буквально в десять минут, и со стороны мы походили на воркующих влюбленных. Ну а меня заинтересовала одна вещь. Больше полугода она спокойно здесь жила, а вот буквально сразу после запроса в питерское ЧК ее находят бандиты? Как там говорил страдающий излишеством жеманных жестов ведущий: «Совпадение? Не думаю». Вот и я не думаю. Ну да ничего – разберемся. А теперь пора действовать. Наклонившись ближе к замолкшей девчонке, я сказал:
– Опиши в двух словах планировку своей квартиры. Где какие комнаты, кладовки и так далее…
Тут она уложилась вообще в минуту, и я приказал:
– Сейчас ты меня целуешь и идешь к парадному. Заходишь внутрь, но в квартиру не поднимаешься. Приготовь свой «браунинг» и жди меня.
– А ты?
– А я сначала с тем кадром разберусь. Благо людей на улице мало… Ну что – готова? – получив кивок, наклонился ближе, шепнув: – Работаем!
И дерись оно все конем! Даже если мы сейчас ошибаемся, и извозчик окажется совершенно посторонним человеком, то свой поцелуй я уже получил, да и тайну Ласточкиной узнал. А то меня ощущение недосказанности про папу с первого дня давило. Нет, она и теперь явно что-то недоговаривала, но ощущение глобальной брехни пропало. Ну а все прочие недосказанности мы разъясним, так сказать, в процессе дальнейшего знакомства.
А теперь пришло время действий. Встряхнувшись, помахал уходящей девушке рукой, после чего повернулся и, вроде как лишь сейчас увидав пролетку, громко крикнул:
– Извозчик!
Сидящий на козлах подпрыгнул и, хлопая глазами, посмотрел в мою сторону. Я же, быстро перейдя через дорогу, полез в коляску, бросив:
– Давай в Чашинский переулок! Плачу вдвое!
На что получил ответ:
– Никак невозможно-с. Прошу прощеньица. Я тут барина жду…
А голос такой глубокий, бархатный. Ну мля, прямо извозчицкий… И на запах лошадиного пота от армяка накладывается легкий дух одеколона. Интересно, куда же ты, милок, настоящего водителя этой пролетки подевал? Ничего, и это тоже узнаем. А сейчас ничего не отвечая, сделал вид, что, ругнувшись, собрался выходить, а сам кулаком рубанул по затылку мгновенно обмякшего парня. У него на башке лишь картуз был, поэтому удар прошел так, как надо. Подхватив тело и рывком сдернув его на заднее сиденье (ну уснул человек – бывает), сам бросил взгляд вокруг. Мои действия никого не заинтересовали. Точнее говоря, их никто не увидел. Группа мастеровых уже прошла, а пацаны с другой стороны улицы были слишком увлечены игрой.
После чего я быстро проследовал в подъезд, уточнив у замершей возле лестницы Ласточкиной:
– Окна квартиры у тебя куда выходят? Дорогу с них видно?
На что та четко ответила:
– Нет, не видно. Там деревья мешают. А что с Курсецким?
Я отмахнулся:
– Без сознания. – И поднимаясь по лестнице, тихо продолжил инструктаж: – Открываешь дверь и сразу пропускаешь меня вперед. Сама приготовь оружие и иди следом. Напевай при этом. Желательно сильно фальшивя.
Лена аж с шага сбилась:
– Что напевать? Зачем? И почему фальшиво?
Пришлось пояснить:
– Если в квартире кто-то есть, то он тебя услышит. Услышав, как именно поёшь, сразу подумает, что ты одна.
Спутница прищурилась:
– Думаешь, ко мне кто-то проник?
– Ну кого-то же тот офицерик ждал в пролетке? Давай сразу исходить из худшего. – И поднявшись на несколько ступенек, шепотом приказал: – Так, всё. Открывай, впускай меня и начинай вокал…
Ласточкина послушно вставила ключ и, один раз щелкнув замком, бешено посмотрела на меня, одними губами прошептав:
– Должно быть два оборота… – И тут же вполголоса замурлыкала: – Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная…
Отметив, что голос у нее даже не дрожит (вот где выдержка!), я скользнул вперед. Так – коридор. Упирается в кухню. Дверь закрыта. А слева по коридору отрытая дверь, в зал. И в этой зале, за столом, находился посторонний мужик, ехидная улыбка которого при виде меня моментально увяла. На небольшой тахте вразвалку сидел еще один хмырь, явно босяцкой наружности. Увидев вошедших, он было попытался дернуться, но заглянув в провал ствола, молча выставил ладони перед собой. Сдвинув вошедшую следом Лену, чтобы она не маячила в дверном проеме (хата-то еще не осмотрена), сам тоже сместился вдоль стены и спросил:
– Кто еще есть в квартире?
Гости продолжали потрясенно молчать, поэтому, чуть качнув пистолетом, приказал:
– Встать сюда. Руки на стену. Ноги раздвинуть. – После чего обратился к Лене: – Контролируй их. Чуть шевельнутся – стреляй не задумываясь. А я остальные помещения проверю.
Та ответила:
– Хорошо. Но там лишь кухня и уборная. А вход в спальню – вот он.
– Понял.
Быстренько осмотревшись и не найдя посторонних, вернулся в зал. После чего обыскал пойманных. У босяка оказался нож, связка отмычек и потертый «Велодог». Второй порадовал ухоженным наганом да целой кучей мелкого карманного барахла. Также нашелся имперский паспорт на имя Виктора Казимировича Билецкого. Надо же как – сплошные поляки. Тот – Курсецкий, этот – Билецкий. Урка вот только несколько выбивается из стройных рядов ясновельможных панов. Общей щетинистостью да потертостью. Тут и к гадалке не ходи – обычный представитель местного криминалитета.
Не разделяя визитеров по национальному признаку, связал руки обоим и пригласил всех на выход. Щетинистый, тот как-то с самого начала повел себя правильно. Не бузил, не брыкался. Единственно, что сказал: – «Ша, паря, ша! Ты токмо не шмаяй…» А вот Билецкий даже попробовал возмущаться, задавая при этом коронный вопрос: «А ты ваще кто такой?» Но получив расслабляющий удар по почкам, на какое-то время заткнулся. Зато теперь опять начал шуметь. Ну и еще раз заполучил. Только помимо удара, заимел еще и кляп из своей же кепки. Мне вовсе не нужно было, чтобы, выйдя во двор, он начал орать, создавая ажиотаж. Поэтому и поймал затычку с напутствием:
– Дернетесь или шуметь станете – вырублю нах! Дальше тушкой поедете…
Урка решился на вопрос:
– А ты нас куды чичас?
Я усмехнулся:
– Да тут недалеко, до пролетки. Там ваш третий кент уже заждался…
Услышав про пролетку, Билецкий поник. Да и щетинистый лишь печально вздохнул, после чего мы переместились на улицу.
Какая-то тетка, несущая несколько поленьев к парадному, при виде процессии застыла с открытым ртом. Мальчишки тоже прекратили игру и сопровождали нас плотной кучкой, высказывая на ходу разные предположения. Основное из них сводилось к тому, что дядька военный поймал известного домушника Филимона Палого с подручным.
Не знаю, уж чем местный Филимон прославился, но галдящей стайке этот вариант очень понравился. Правда, с пацанвой случился ступор, когда «дядька военный» скинул с сиденья пролетки вроде как уснувшего извозчика.
Краем уха ловил при этом реплики: «Батюшки светы, дык он не спит! Ён, наверное, померший!» и возражения: «Дурень! Пошто помершему руки за спиной крутить? То не померший. То сомлевший. И истинно вам говорю: енто налетчик – Витька Ноздря. Видал кака у его носяра?..»
Под этот гомон уложил так и не очухавшегося Курсецкого между сиденьями, остальную парочку посадил сзади и ненавязчиво поинтересовался у Ласточкиной:
– Лена, ты лошадью править сможешь?
Та кивнула, и я, усевшись рядом с ней спиной вперед (чтобы не упускать из вида пленных), скомандовал:
– Ну тогда давай, тихим ходом к нам на базу…

Глава 5

Самое интересное, что Чендиев, Журба и Потоцкий встретили меня в двух кварталах от базы. Причем Мага, увидев груженую коляску, ничуть не удивившись (при этом ленинским жестом показывая всей ладонью в нашу сторону), веско заявил:
– Вот. Я жы гаварыл…
А чуть позже, когда захваченных людей перетаскивали в подвалы купеческого дома, Берг пояснил эти таинственные слова. Удивленно дергая подбородком, барон выдал:
– Просто поразительно, насколько у нашего абрека нюх развит. После вашего ухода он поел, ушел к себе, а минут двадцать назад поймал меня и заявил… – тут Женя попытался изобразить кавказский акцент: – «Командыр всыгда в исторый попадает. Сыйчас знаю – ему помогат надо. Давай двоих джигитов со мной посылай».
– И что?
Командир охраны смущенно потупился:
– Я и послал. Решил, что лишним точно не будет…
Несколько офигев от сказанного, я лишь кивнул, поспешив за пленными. А по пути с возмущением пытался сообразить – ну и кто же тут получил крутую инопланетную прошивку? Чур, у которого все колдунство работает через пень-колоду (вернее, почти не работает), или совершенно приземленный Чендиев с бешено развитой интуицией? Как? Вот как это у него получилось?!
Уже спускаясь по лестнице, решил разъяснить для себя, спросив у идущего следом «чеха»:
– Ты вчера Лену провожал? Ничего подозрительного не видел?
Тот огладил бороду.
– Да. Проводыл. Как ты говорыл – сзады шел далеко, чтобы не выдэла. Смотрэл, чтобы никто нэ обыдэли барышна. Она дом зашел, и я пошел назад. Падазрытельный нэ выдэл…
Хм… а я думаю, он наблюдателей-то засек. Но не обратил на них внимания. И лишь сегодня подкорка начала подавать сигналы. Блин! Вот мне бы такую чуйку! Или я в чем-то ошибаюсь? Ну да ладно, сейчас и этот вопрос проясним.
Разместив пленных по разным клетям (скорее всего, каким-то бывшим кладовкам), я выбрал наиболее просторное помещение для допроса. Туда быстренько притащили небольшой стол и стулья. Ну и кое-какие принадлежности для вразумления. Начать решил с босяка. Просто, судя по поведению, урка сразу понял, что попал в очень крутой замес. Вот как меня с пистолетом увидел, так и понял. Но была у него надежда, что непонятный вояка передаст его в милицию или в ЧК. Там хоть и может быть очень плохо, но все-таки как-то привычней.
Поэтому теперь, оказавшись в подвале, Антип Дмитриевич Пеструхин по кличке Поп (как представился этот домушник) раскололся сразу и до конца, душевно попросив не прибегать к физическим воздействиям. Дескать – только спрашивайте, а уж он со всем старанием… При этом постоянно косил в сторону разложенных на столе предметов, среди которых присутствовали два больших рыболовных крючка, маленькие ножницы, несколько писчих перьев и прочее невзрачное барахло. Но невзрачное-то оно только в обычной обстановке, а здесь, в полумраке подвала, все выглядело весьма зловеще.
В процессе допроса Поп пояснил, что вчера, уже после обеда, на него вышла та парочка фраеров, которую сейчас мы приволокли с собой, и предложила заработать, вскрыв указанную квартиру. Дали задаток. Он не ломался, тем более что работка предстояла совершенно плевая – зайти в фатеру и, закрывшись изнутри, дождаться хозяйку. А после ее прихода слегка помочь при допросе. После чего, получив деньги, спокойно отвалить.
Вечером они сходили на разведку места будущего дела. Правда, осмотреть замок не получилось, так как во дворе дома активно ссорились три бабы и заканчивать ругань не собирались. Зато наниматели увидели идущую домой девушку и убедились, что это именно та, кто им нужен. Даже думали сразу ее перехватить, но отсутствие транспортного средства и вышедшие поглазеть на ругань дворник с каким-то мужиком заставили отказаться от затеи.
Оп-па! Я внутренне порадовался своей логике. Вот всегда думал, что интуиция на совершенно пустом месте не срабатывает. Обязательно существуют какие-то предпосылки. Ведь наверняка именно в тот момент Чендиев их и заметил. Внимания не обратил (так как те даже близко к объекту охраны не приближались), но мозг эту информацию зафиксировал. Зафиксировал, обработал и выдал результат.
А Пеструхин тем временем продолжал рассказывать, что вчера они расстались. А сегодня, опять-таки ближе к вечеру, наниматели появились в конном экипаже и повезли его отрабатывать денежки. В этот раз помех не было, поэтому всё прошло нормально. Единственно – никто не ожидал моего появления. Ведь еще вчера Ласточкина пришла без всякого сопровождения, а ненавязчивый опрос соседки подтвердил, что живет она одна и ухажеров не имеет.
Хм… тут лишь порадоваться остается, что в первый раз мы подходили к дому в темноте и наблюдателей не было. А второй раз она упорхнула настолько быстро, что дворовые кумушки нас не увидели. Вот налетчики и влипли.
Глянув на затихшего допрашиваемого, я сам себе кивнул. Ну, в принципе, домушник меня больше не интересовал. Поэтому Попа отконвоировали в ближайшую кладовку, а на его место должны были привести Курсецкого. Но появившийся боец несколько растерянно доложил, что пленный – того. Не дышит уже. Как говорится – крякнул, не приходя в сознание.
Недоуменно поглядев на свой кулак (что-то, похоже, я с ударом переборщил), раздраженно сплюнул и затребовал второго орла. Дерганый и вертлявый Виктор Казимирович Билецкий изначально повел себя довольно вызывающе. Нагло, с гонором. Пришлось зафиксировать скандалиста на стуле и, пригласив моих ребят подойти поближе, применить мелочовку со стола. Ближники знают технику быстрого допроса, но в основном теоретически. А сейчас я им демонстрировал на практике, что можно сделать с объектом в спокойных условиях. При этом практически не оставляя видимых следов.
Виктору Казимировичу крайне не понравилось быть наглядным пособием, поэтому не успел я дойти даже до бечевки с узелками, как он сквозь кляп принялся надрывно демонстрировать неимоверную тягу к сотрудничеству. А ведь его даже пальцем не тронули. Я лишь расписывал своим ребятам, что и как надо делать с теми или иными предметами. Ну и разок приложил (даже не запихивая!) перышко к ногтю, а чуть позже немного прижал карандаш между пальцев пленника.
В общем, блестящий гвардейский (как выяснилось) офицер оказался даже тупее обычного вора. Тот, сразу оценив серьезность обстановки, не замолкал ни на секунду. А этот изначально решил продемонстрировать несгибаемость. Сидит теперь гад такой с мокрыми штанами. И пахнет, что характерно, вовсе не ландышами. Хорошо еще в подвалах вентиляция нормальная, а то бы мы нанюхались…
Ну а когда Билецкий стал говорящим, то из него полились интересные данные. Все началось с великого князя Кирилла Владимировича. Тот на военных поставках делал один из множества своих гешефтов. Это меня совершенно не удивило, так что пусть любители «хруста булки» продолжают рассказывать про честь, достоинство, щепетильность и прочие добродетели, коими страдало дворянство при царе. Ага, прямо щаз! Имеющие малейшую возможность гребли под себя, словно бульдозеры, переплевывая даже современных мне чиновников! И чем выше положение, тем безнаказаннее себя чувствовали. Вот и этот кадр, будучи почти на самом верху, совершенно не выбивался из общей парадигмы. И даже после февраля, сотрудничая уже с представителями Временного правительства, не прекращал невинные забавы, перегоняя часть денег, идущих за оплату вооружений, на анонимные счета. А когда свалил в Финляндию, его представители на местах продолжали работать. Но в сентябре (после второй революции) налаженная схема накрылась, и несколько переводов зависло.
Пронырливый Курсецкий, работающий в финотделе, про это как-то узнал. После чего предложил своим друзьям резко улучшить личное благосостояние. Первый шаг увенчался полным успехом и, убив начальника, они завладели частью документов. А вот со вторым (там, где мог ожидать наиболее крупный куш) все застопорилось. Прыткий Ласточкин, при встрече дав в морду одному из подошедших к нему людей, смог сбежать. И главное, что из дома исчез с концами. Хотя к нему уже этим же вечером нанесли визит, но не нашли ни самого полковника, ни его долбанутой дочери.
В этом месте я ненавязчиво заострил внимание и узнал немного больше про Елену Михайловну. Оказалось, что это была весьма своевольная девица. Ей предлагались такие замечательные партии, а она все носом крутила. Да и вела себя неподобающе. Имела очень острый язык и не только постоянно высмеивала появляющихся ухажеров, но и даже умудрилась сломать одному из них руку, что вообще выходило за рамки приличий. А это все воспитание «дядьки» из амурских казаков. Просто, когда жена Ласточкина их покинула, то дети остались на этом то ли ординарце, то ли порученце, который таскался с полковником еще с начала карьеры. Вот он и научил барышню своим варварским казачьим замашкам, вступающим в противоречие с правилами хорошего тона.
Еще немного поспрашивав про Лену (неудобно сильно копать – парни вокруг уши греют), я вернул повествование в основное русло. В общем, Ласточкиных долго искали, поднимая все их связи. Оставили даже пост на квартире, в надежде ухватить фортуну за хвост, но тут вдруг в один не очень прекрасный день обнаружили там труп своего подельника. После чего стало ясно, что дело можно прекращать. И уже почти все забылось, но четыре дня назад их человек на Гороховой (тут я навострил уши) сообщил о том, что получено задание – предоставить данные на Ласточкину Елену Михайловну. Чекист через своих московских коллег ненавязчиво уточнил ее нынешний адрес, и в тот же день сладкая парочка выехала в новую столицу.
В общем, что сказать? Бывшие офицеры к этому времени превратились в откровенных бандитов, заимев обширные знакомства в уголовной среде города. Поэтому от своих питерских кентов получили имена нужных урок в Москве. Встретились с ними, договорились. Сходили на место. Сильно расстроились, что не обнаружили там папу. Но решили захватить дочку, выпытав у нее местонахождение полковника.
Остальное я знал, поэтому переключился на сведения по продажному чекисту. Ну а окончательно разговорив Билецкого, просто позвонил Полянину Федору Яковлевичу. У нас с ним отношения нормальные сложились, вот я и вывалил получившийся расклад первому заму Дзержинского. Можно было непосредственно Железного Феликса побеспокоить, но немного подумав, зарубил идею. Наверное, потому что этот худой поляк был настолько правильным, что я рядом с ним ощущал какой-то внутренний дискомфорт. Возможно, потому что из него внутренняя харизма, в смеси с фанатичной верой, так и перли? А я всегда к одержимым какой-либо идеей относился несколько настороженно. Так что Федора для наших дел вполне хватит.
В общем, звякнул Полянину, который, несмотря на позднее время, появился сам. Забрав всех (включая труп), быстро вникнул в допросные листы и долго тряс руку на прощание, благодаря за вскрытие предателей в их конторе. После чего чекисты удалились, ну а я пошел говорить с сидящей наверху Ласточкиной…

* * *

– Товарищ Сварогов, кажэтся, что ти нэсколко идэализируешь ситуацию…
В интонациях, мимике и всей фигуре собеседника мне почему-то мерещились старые плакаты типа «Враг не дремлет!», «Ежовые рукавицы» и почему-то насчет шпионов, где черная рука со скрюченными пальцами тянется через границу, чтобы чего-то стырить. Не помню уж чего именно. Может даже колбасу. Тряхнув головой, чтобы отогнать видения, ответил:
– Ничуть… Разумеется, будут и недовольные. И не просто недовольные, а те, кто начнет вредить. Но на каждую хитрую жопу всегда найдется хрен с винтом…
Сталин, усмехнувшись новому выражению, захотел объяснений:
– И что с ними можно сделать? Изолироват? Расстрэлят? Учитывая, что к тому врэмэни должны появиться наши, пролэтарские инжэнэры. А старые, как гангрэна, будут продолжат распространять свои мыазмы нэдовольства измэнившимся строем.
Тут уж фыркнул я, так как в этом «расстрэлять» услышал знакомые по фильмам и анекдотам интонации. Но такие поползновения надо рубить на корню, потому что из выпускников процентов семьдесят «пролетариев» будут иметь корочки об образовании, но ни фига не будут иметь знаний. Ведь и в моем времени, даже если студент учился, как вол, первые пару лет это просто «молодой специалист», которого еще дрючить и дрючить. А уж сейчас… Поэтому возразил:
– Не целесообразно. У нас в стране по-настоящему грамотных людей с гулькин нос. Даже когда появятся свои кадры, то реального опыта у них не будет. А он может появиться лишь в том случае, если его передают. Преемственность поколений. Слыхал про такое? В противном случае выйдет полный пипец.
Грузин кивнул, а я продолжил:
– Ну вот. Понятно, что инженеры при царе жили хорошо. И никому не понравится, если это как-то изменится в худшую сторону. Тут ты прав – недовольные появятся. Странно, если бы этого не произошло. Значит, наша задача – не ронять планку уровня жизни.
– Но тогда налицо получытся социальное неравэнство… Да и дэло не только в дэнгах. Многие из закончивших институты и унивэрситэты – дворянского сословия. И для них потэря прывэлэгий может оказаться болеэ значымой, чем финансовое благополучие. Исходя из этих позиций, они и станут врэдить.
Разведя руками, я ответил:
– Работа мозгами всегда будет цениться гораздо дороже работы руками. Это, к слову, о неравенстве. Люди такой подход отлично понимают, поэтому здесь даже вопросов не возникнет. Что же касается остального… Тут уже все будет зависеть от общего темперамента индивида. Те, кому революция поперек горла и потеря привилегий сродни удару серпом по яйцам, просто уедут. Из оставшихся подавляющее большинство довольно быстро адаптируется. Максимум станут просто бурчать, выражая свое недовольство какими-то фактами. И лишь малая толика предпримет враждебные действия.
Собеседник встрепенулся:
– Но вэд даже «бурчание» может вылыться в контррыволюционную пропаганду. Я уже нэ говору про саботаж или дыверсии.
Я согласился:
– Конечно, может. Но выражать недовольство свойственно всем людям. И это нормально. Это должно нас лишь стимулировать. И если человек прямо не призывает к вооруженному свержению Советской власти, то пусть себе хоть заворчится. Что же касается конкретных противоправных действий, даже в этом случае к стенке ставить никого не надо. – Хотел добавить, что надо вообще на хрен забыть это слово для квалифицированных специалистов, и, с трудом сдержавшись, продолжил: – Даже на рытье траншей тоже не надо, так как копателей у нас целая страна, а головастых инженеров мало. И если такой бузотер вместо работы начнет фигней страдать, то надо просто определить его в шарашку.
Сталин, услыхав незнакомый термин, переспросил:
– Куда?
– В шарашку. То есть в инженерно-производственное или научное-производственное подразделение казарменного типа. Где человек продолжит работать по специальности, но уже под неусыпным контролем со стороны властей.
Иосиф Виссарионович ненадолго задумался, быстро прокручивая варианты, и ехидно уточнил:
– А если и там нормално работать нэ станет?
Я ощерился:
– Значит, он просто тупой. Любой грамотный специалист умеет просчитывать последствия своих решений. И если какой-то хмырь настойчиво предпочтет теплому помещению с кульманом или расчётными машинками холодную лесосеку, то он сам себе злобный дурак.
Сталин опять задумался, а я, закурив, глядел в окно вагона. Блин… второй день едем, но этот грузин все мозги прокомпостировал. Вот сейчас, например, обсуждаем возможные методы противодействия саботажу царских специалистов. Причем, мля, даже не завтрашнему и не послезавтрашнему саботажу, а могущему быть лет через пять-семь. А то и все десять.
Собеседник все норовит шашкой помахать (ну что сейчас с него взять – Коба Кобой. До Сталина ему еще как до Пекина раком), а я, приводя разные аргументы, пытаюсь сглаживать углы. Вроде получается. Во всяком случае, он почти прекратил шипеть и тихо материться не по-нашенски во время разговоров. Да и у меня не столь часто появлялось желание засветить ему в глаз.
Но, честно говоря, чувствую себя при этом откровенным читером. Это все равно, что знать все гайды по игре и, сидя рядом с действительно умным человеком, подсказывать ему варианты прохождения. И впадать в крайнее раздражение, когда он хочет поступить по-своему. Хотя раздражение в основном идет на самого себя, так как не всегда получается объяснить, почему нельзя делать те или иные ходы. Правду ведь не скажешь, а собеседник выкатывает столь мощные аргументы в пользу своего решения, что даже меня, знающего будущие расклады, берут сомнения. Вот сидишь, слушаешь, и получается, что оппонент прав на каждом шагу. Но мне-то известен конечный результат, и поэтому приходится вертеться ужом, чтобы подогнать под свои возражения весомые доводы. Угу… но мозгов периодически не хватает, вот я и злюсь.
А вообще едем нормально. Отдельным эшелоном и со всем комфортом в уже знакомом «царском» вагоне. Точнее говоря – сразу в двух. Во втором – мои мужики и охрана Сталина. А в нашем всего восемь человек. Я, Берг, Потапов и Ласточкина. А также Виссарионыч с двумя охранниками и девочка Надя.
Хм… с этой Надеждой чуть конфуз не произошел на перроне. Это когда уже все грузились, ко мне подошел Сталин с какой-то барышней, поздоровался и представил:
– Вот, товарищ Сварогов, знакомьтесь, это моя жена – Надежда Аллилуева.
Глядя на девчонку, я на пару секунд завис. Просто получилось довольно неожиданно – Сталину сейчас сорок. Этой, точно, не более двадцати. Вот и офигел от такого авангардизма. Ну «лучший друг шахтеров», ну могё т! Нет, я был в курсе о наличии у него жены, но почему-то считал, что она гораздо старше. Нет, пусть не сорок, но хотя бы лет тридцать… А тут вона как получается… С другой стороны, кому какое дело до ее возраста?
В общем, тогда, быстро взяв себя в руки и не показывая удивления, произвел все необходимые расшаркивания. С комплиментами лишь постарался не перебарщивать, а то знаю я тех кавказцев… Но всё оказалось очень даже в пропорцию. Она осталась довольна словами, супруг тоже был доволен. Потом вообще нормально общались за совместными трапезами. Единственно – девочка мне показалась чересчур политизированной. Ну так еще бы – папа из революционеров, родственники подпольщики. Да еще и муж из той же оперы. Вот и съехала неокрепшая детская психика в радикализм. Поэтому некоторыми суждениями она мне чем-то напоминала «мусульманских жен» конца девяностых. Тех, из которых арабы одноразовых террористок делали. Не полностью, разумеется, но вот что-то такое проскакивало…
Но к чему я? Ах да – просто очередной раз, засидевшись за разговором, мы пошли к своим купе. И вот Сталин, не обнаружив Надю у себя, удивившись, пошел ее искать. Догнал меня, и на подходе к помещению, где проживала Ласточкина, мы услышали тихий разговор. В вагоне что-то стукало, блямкало и шумело, да и шли мы не строевым шагом, поэтому наш подход не засекли. А Джугашвили, уже хотевший открыть дверь, вдруг застыл, глянув на меня и прикладывая палец к губам. Вслушавшись, я понял, что Елена учит жизни малолетку:
– Нет, Наденька. Всё это было возможно до тех пор, пока ты была не замужем. А сейчас, если ты действительно хочешь помочь делу революции, то приоритеты должны сместиться от личной борьбы к обеспечению всем необходимым того, кто находится на острие решения проблем. То есть твоего мужа.
Растерянный голос ответил:
– Как?! Вы, образованная женщина, призываете к домострою? Но ведь сейчас время поменялось настолько, что я желаю не просто заниматься приготовлением пищи или воспитанием детей, но и быть надежным соратником в борьбе!
Ласточкина мягко поддержала:
– Верно! Все верно! Ты должна стать первым помощником своему Иосифу Виссарионовичу. Но это не значит, что надо ходить рядом с ним в атаки или спорить на совещаниях. У него и без этого помощников с единомышленниками хватает. Но ведь хватает и врагов! Вот и рассматривай свое положение так, что твой муж главный на фронте, а ты главная в тылу. Тут главное помнить, что ни один фронт без хорошего, надежного, верного тылового обеспечения не продержится и недели! Поэтому необходимо…
Тут дальняя дверь тамбура хлопнула, и грузин, пятясь, стал отталкивать меня задом. А еще через секунду мы с ним, синхронно развернувшись, молча пошли прочь. Снова усевшись за стол, из-за которого вышли чуть раньше, еще немного помолчали, и Сталин, вздохнув, произнес:
– Какая умная дэвушка… И примэры у нее образные… Фронт и тил…
Я кивнул:
– Ну так папа – военный…
– Да… военный… – После чего, видно что-то для себя решив, собеседник попросил: – Тшур Пеленович, ви нэ против, еслы Надэжда станет чаще общаться с Елэной Мыхайловной? Нэ толко сэйчас, но и потом? Мнэ кажется, это будэт полэзным…
Я снова кивнул и согласился:
– Не вопрос.
А сам при этом подумал: вот оно неудобство взятия в жены несовершеннолетних. Их самих еще воспитывать надо. И если времени на это нет, то их станет воспитывать окружение, после чего пойдут скандалы, а там, глядишь, недалеко до развода или самоубийства, как и произошло с Надей в нашей истории. Да и Виссарионыч из-за этого дерганый стал. Ну так еще бы – на работе бьёшься с «соратниками» денно и нощно, а тут еще дома сало за воротник заливают. Тут и святой озвереет…
Здесь впору Гитлеру позавидовать. Про мразотного фюрера вспомнил не просто так. Как-то во время разговора с Жилиным коснулись семьи. Пришлось сознаться, что никого у меня там не осталось. Была куча связей и пару раз даже чуть не женился, но не срослось. После чего, решив блеснуть умищем, выдал афоризм про то, что искал женщину, которая в тот момент, когда весь мир будет против тебя, просто стояла бы за спиной и подавала патроны. Иван на это, неопределенно хмыкнув, поинтересовался, знаю ли я, чьи это слова? Я не знал, а он пояснил:
– Это сказала Ева Браун. Та самая…
От его слов я офигел:
– Вот та серая мышь?! Блин… не ожидал.
Про Еву мне было известно лишь то, что показывали в фильме «Освобождение». Ну, дескать, жила в бункере какая-то пришибленная блондинка, которую бесноватый просто взял и отравил. Вместе с собакой. Собакена было жалко. Блондинка вообще прошла мимо мозга. А тут вон оно как… Даже обидно как-то стало – ушлепок с челкой себе такую спутницу отхватил, а мне постоянно не везло…
В общем, в этот раз про «патроны» и свой идеал Сталину рассказывать не стал, и мы просто поговорили еще часа два, пока за ним не пришло жена. А я отправился в свое купе, перед этим зайдя и пожелав спокойной ночи Елене. Ну да – отношения у нас пока не перешли в горизонтальную плоскость, но обнадеживающих предпосылок было хоть отбавляй. Поэтому и настроение постоянно было почти фестивальным. А ведь я уже почти забыл ощущения от подобного «конфетно-букетного» периода.
Неожиданным результатом подслушанной беседы и последующего разговора ни о чем стало резкое потепление отношения ко мне со стороны Сталина. Вроде бы, где связь, но с утра довольный грузин, пожимая руку, предложил:
– Я долго думал и прышел к виводу, что, нэвзирая на разногласыя по нэкоторым вопросам, ми с вами отшень похожи в другом. В обшэм отношении к жизны. Поэтому прыдлагаю свою дружбу.
Дружба была принята, и в Ростов въехали единой командой.
Правда, там пришлось задержаться почти на неделю. Оказывается, все вопросы с Деникиным были утрясены, и со дня на день ожидался подход сводного офицерского полка русской армии. Правда, полк шел долго, да и местные красные заметно волновались, но в последних числах июля «золотопогонники» таки появились. Кстати, волнение местных властей было столь бурным, что их успокоило лишь прибытие в город роты отдельной (все-таки решили, что у меня будет не сводная, а отдельная) бригады. Ну и, разумеется, наличие товарища Сварогова, который и станет заниматься офицериками. Тем более что противоположная сторона также настаивала на моем присутствии, как гаранта соглашений. По этому поводу пришла даже полукилометровая телеграмма от Жилина, к которой прилагалась просьба Деникина.

* * *

Как выяснилось – семьсот человек, это если считать вместе с тыловиками. В батальонах сводного полка реально присутствовало шестьсот семьдесят штыков, включающие в себя пять пулеметов и три орудия. И вся эта красота ровными коробками сейчас выстроилась передо мной. Стояли, щурились. Кто-то зевал, деликатно прикрываясь ладошкой. Кто-то тихо переговаривался. Лица самые разные – от совершеннейших щеглов с розовыми щечками до продубленных невзгодами крепких парней, судя по глазам, прошедших и Крым, и Рым.
А погода просто шептала. Летнее солнце еще не успело войти в силу, поэтому жары не было. Да и колышущий деревья ветерок хорошо освежал лицо. Ну а то, что подъем ранний получился, так ведь и отъезд тоже ранний планируется. И пусть вчера отбой был далеко за полночь, но в теплушках парни свое доберут. Ну а поздний отбой приключился из-за затянувшихся бесед. Мы с комиссаром вчера, сразу после ужина, как начали говорить с прибывшими, так и прекратили (волевым усилием) лишь в начале третьего. Впечатления с этих разговоров вынес довольно обычные и особо не отличающиеся от тех, что получал раньше. Да и народ обычный. Кто-то спокойный, кто-то гонористый. Но так – в меру. Во всяком случае, их начальство было явно настроено на конструктив. Ну дык, на то оно и начальство…
Произошедшая (еще задолго до вечерних посиделок) идея с баней и переобмундированием не вызвала особого отторжения и произошла совершенно буднично. Офицеры просто упаковали свои мундиры, сдав их в обоз. Как я и предполагал, новая форма исключила бузу относительно погон, а свежеизготовленные значки примирили вояк с видимым отсутствием званий. Ну а юнкера, коих насчитывалось почти две сотни, даже тайно возрадовались. Ну так еще бы – про курсантов мы как-то изначально не подумали, поэтому сейчас им, после недолгих размышлений, были вручены знаки с одинокой маленькой звездочкой прапорщика.
В общем, как бы то ни было, вчера их и переодели, и сбили первую самую острую волну любопытства, густо замешенного на опасениях. А теперь, находясь перед строем вместе со своим комиссаром и полковым командованием, я обратился к стоящему рядом офицеру:
– Никанор Ефимович, начинайте.
Тот, орлом оглядев подчиненных, скомандовал:
– По-олк! Смирно! – и повернувшись ко мне, продолжил: – Гос… Товарищ командир бригады, представляю вам офицерский сводный полк! Командир полка – полковник Сагалаев!
В свою очередь оглядев строй и не отрывая ладони от обреза берета, не менее громким голосом выдал:
– Здравия желаю, товарищи офицеры!
Пару секунд мне казалось, что продинамят, сволочи. Вроде вчера обо всем было переговорено. В том числе и о способе обращения. Но кто там знает, что в их военных мозгах может переклинить? Тем более «товарищи» они привыкли произносить исключительно через губу. А тут вдруг – «товарищи офицеры»… Но опасался зря. Через три положенные секунды строй нечленораздельно рявкнул:
– Здра жла, тащ комбриг!
– Поздравляю вас с прибытием на фронт борьбы с оккупантами!
Получив в ответ троекратное «ура», я кивнул полковнику Сагалаеву:
– Никанор Ефимович, командуйте к торжественному маршу и сразу на погрузку.
Командир сводного полка кивнул, взяв дело в свои руки. После его команд офицеры, печатая шаг и отчаянно форся выправкой, прошли мимо кучки командиров, направляясь к вокзалу. По пути там даже барышни какие-то виднелись, кидающие букетики проходящим мимо бойцам.
Провожая хвост колонны взглядом, я вздохнул: ну, вот все и закончилось. Можно убирать пулеметы с крыш домов. А то тут местные «товарищи» жидким гадили непрерывно: «Возможны провокации! Захват города! Всеобщая резня! Падение Советской власти!». Ну какой может быть захват при наличии одного б/к и столь мизерными силами? Да и на самоубийц эти офицеры не походят вовсе. Парни как парни. Тем более – добровольно вызывались с немчурой и их присными воевать. То есть что такое «Родина», они знали хорошо, и понятие воинского долга все-таки превозмогло нелюбовь к «быдлу». Так что, думаю, со временем и они привыкнут, и мы притремся.
Словно в ответ на мои мысли идущий рядом подполковник Егоров, являющийся начальником штаба полка, вздохнул:
– Надо же… все никак не могу привыкнуть – «товарищи офицеры»… Вот кто бы еще три месяца назад про такое сказал…
Я в ответ улыбнулся:
– Нормально! Все течет, все меняется… Зато рядовому составу не надо мозги напрягать, соображая, где просто благородия, где высокоблагородия, а где вообще – превосходительства. Тем более тут нет никакой партийной подоплеки, а слово используется именно как обращение к боевому товарищу. Показывающее, что Красная армия и есть боевое братство – от маршала до рядового.
Георгий Андреевич, поправляя очки, встрепенулся:
– Вот именно – до рядового! Вы это сами сказали! А как их теперь различать? Погон нет, а чтобы звания на значке различить, это же орлиным зрением обладать надо!
Почесав щеку, я рассудительно пояснил:
– Ну, своих командиров подразделений вы и так знаете. А все остальные это просто бойцы. Или, по-вашему, прапорщик или подпоручик не боец? Думаете, оскорбятся?
– Нет. Но это же просто неудобно! Вот как обращаться, если надо подозвать незнакомого офицера? Или унтера?
На этот крик души лишь вздохнул:
– Вполне вас понимаю. Но и вы поймите: сейчас погоны – символ самодержавия. И их оставить никак не получится. Вот лет через двадцать, когда страсти поутихнут, снова введем. На парадной форме. А до тех пор – геометрия…
НШ заинтересовался:
– Что за геометрия? Это как у ваших солдат в петлицах? Вот эти треугольники?
– Точно так. Треугольники вместо лычек. Квадраты и прямоугольники будут вместо звездочек. Ну а ромбы – это уже старший комсостав. Во всяком случае, противник даже в оптику не сумеет разглядеть командиров идущего в атаку подразделения. А в будущем, когда станем побогаче, то введем еще и парадную форму. С погонами, звездами да аксельбантами.
Сагалаев, идущий рядом с комиссаром, но прислушивающийся к разговору, снисходительно улыбнулся:
– Неужели вы и вправду думаете, что тот же командующий армией будет одет в такой же мундир, что и рядовой солдат?
Я отмахнулся:
– Господь с вами. Целому командующему по сроку службы положено хоть как-то из общей массы выделяться. Главное, чтобы без перегибов типа фуражки метрового диаметра, кружевного воротника а-ля Атос или белого плаща с кровавым подбоем.
Лапин заржал, а Егоров заинтересованно спросил:
– Неужели и такое встречалось?
На что Кузьма, вытирая слезы, ответил:
– Нет, что вы. Просто представил себе Чура в подобном облачении. Вот как есть, только верхом на броневике, в огромной, пытающейся улететь фуражке, а за спиной плащ развевается. И он при этом поет…
Фыркнувший полковник полюбопытствовал:
– Чего поет?
Продолжающий хихикать комиссар пожал плечами:
– Судя по общей композиции, скорее всего – арию. В таком плаще частушки голосить просто неприлично.
Все вежливо поулыбались, после чего, забравшись в выделенные исполкомом автомобили, поехали на вокзал.
Ну а там, дождавшись погрузки части войск в первый эшелон, заняли свое место в штабном вагоне. Комиссар к этому времени нас покинул, предпочтя ехать «с массами» в теплушках. Тут я даже не возражал. Это его работа – каждую свободную минуту заниматься просвещением бойцов. Ага – тем более из такого контингента. Только выделил на всякий случай троих автоматчиков, а то мало ли что там в пылу споров может произойти? До стрельбы, ясен пень, не дойдет, но крепкий кулак (того же Потапова) всегда может пригодиться.
В дороге никаких эксцессов не произошло. Да и дороги-то той было всего ничего. В Таганроге перегрузились на транспорты (опять-таки удачно – никого и ничего не уронив в воду) и пошли на Севастополь.
А там приключился случай, заставивший офицеров посмотреть на меня другими глазами. До этого-то я был сама любезность. Шутил, улыбался, разъяснял, смягчал. В общем, работал эдаким душкой. Но во время выгрузки рядом терлась группа матросиков, из которой кто-то, заливисто свистнув, крикнул:
– Тю, братва! Гля! «Драконы» пожаловали! Чистенькие, свеженькие! Ужжо пошшупаем приезжих «благородиев», а то своих-то не осталось!
Офицеры закаменели лицами, а я, повернувшись к хулиганам, так же свистнул, привлекая их внимание. Дикие матрозены Чура, полускрытого какими-то ящиками, до этого не замечали. А тут, увидев, часть сразу исчезла за кустами, но остальные свалить не успели, так как я скрипучим голосом приказал:
– Двое ко мне! Бегом!
Через пару секунд группа выделила из своего чрева наиболее авторитетных, и те неспешной рысцой (то есть показывая, что команду они выполнили, но и свое уважение имеют) направились к нам. Представились. Как я и предполагал, матросня была из «диких». То есть из до сих пор так и не определившихся с тем, к какой части примкнуть. Но роли это особой не играло, поэтому, глядя на расхристанных парней, вежливо сказал:
– Передайте своей братве – эти офицеры через пару дней идут на фронт. Немцев бить. Значит, это мои соратники. И если в городе с ними вдруг приключится какой инцидент, то я не просто огорчусь. Я осерчаю. – Внимательно глянув в глаза «диким», улыбнулся одними губами и добавил: – Так что не доводите до греха. Ну все, мужики – свободны!
Парочка задумчиво удалилась, похоже, на ходу соображая, что может означать факт «осерчания» Чура? Слухи-то давно разошлись, и все знают, что огорчать командира морпехов весьма и весьма чревато. А тут он грозится «осерчать». Это что же – вообще пипец?
Ну а я лишь порадовался подобной встрече. Все, кто надо, и так осведомлены о правилах поведения, но буйные мореманы обязательно станут нарываться на кулачные разборки. Хотя бы для поддержания форса. Начнут обзываться на улице и вынудят офицериков ответить. А тут, глядишь, мое дополнительное предупреждение поостудит лихие головы.
Но надо подстраховаться и жестко предупредить командиров подразделений полка о запрете увольнительных и контроле за самовольными отлучками. Ибо это может выйти боком. Вообще, конечно, по-хорошему окопавшуюся в Севасе буйную шоблу надо бы разогнать. Но пока сил для этого нет. Так что лучше пусть сидят на довольствии, выполняя хоть какие-то работы, чем на вольных хлебах начнут сбиваться в банды, против которых придется войска задействовать. Тут ведь еще и не всякие войска подойдут. Эти ухари ведь своими до сих пор считаются. То есть – все сложно…
В общем, пока я соображал о тяжести разруливания запутанных ситуаций, обратил внимание на взгляд Сагалаева. Полковник, в ответ на мой немой вопрос, решил уточнить:
– Это были какие-то ваши знакомые матросы?
Я вздохнул:
– Нет. Это непримкнувшие. Еще не бандиты, но уже не солдаты. И их разъясним, только вашим людям увольнительных пока давать не надо. Во избежание… Иначе придется разбираться с этим дерьмом прямо сейчас, а на это времени нет.
Собеседник покачал головой:
– Понятно… И удивительно…
– Что именно?
Никанор Ефимович после паузы ответил:
– Я весьма наслышан о матросской вольнице. И о том, что творилось здесь, в Крыму, еще зимой. Также мне известно, что сюда вы прибыли совсем недавно. Вот и удивительно, как за столь короткий промежуток времени вам удалось добиться подобного отношения. Даже у нас в армии, в схожей ситуации, незнакомые нижние чины предпочли бы просто скрыться. А тут явно было видно, что они вас хоть и опасались, но все равно подошли. И не просто подошли, а «бегом», как и было приказано! Это мне, как офицеру, пережившему смуту семнадцатого, говорит об очень многом. Вот я и пытаюсь понять, что же вы за человек…
Я улыбнулся:
– Обычный человек. Комбриг Красной армии. И мне очень хочется, чтобы в нашей армии все командиры вызывали те же чувства, что и я. И у друзей и у врагов.

Глава 6

Наш приезд в Эрмени-Базар вызвал в войсках повышенный интерес и очередной всплеск волнений революционных масс, в просторечье именуемый «кипение говн».
Просто обороняющие фронт части уже были осведомлены о том, кто именно прибывает вместе с бригадой морской пехоты. И хоть комиссары в подразделениях в меру своих сил заранее старались объяснить произошедшее, но у них не очень получалось. Отдельные голосистые горлопаны из народа никак не желали понимать, с какой стати им, «героически» вырезавшим своих «драконов», вдруг придется привечать чужих? Поэтому матросня, которая составляла основной костяк фронта, поначалу была настроена довольно агрессивно. Тем более что на фронте сейчас было полное затишье (лишь артиллеристы периодически работали), и несколько дуреющий от безделья личный состав желал покуражиться. Разумеется, бурления происходили не во всех частях. Где командиры с матросскими комитетами крепко держали власть, людям было не до прибывающих «золотопогонников».
Но по приезде за скандалистов взялся Лапин со своей командой. Несколько крупных митингов, две недели точечной работы – и инциденты (когда на выделенный участок обороны к офицерам специально приезжали, чтобы их позадирать) сошли на нет. Тем более что наиболее развязных задир радушно принимал Чур. Некоторые, вон, до сих пор бегают либо копают фортификационные сооружения. А человек десять из них, сдавших зачет и выразивших личное желание, переведены служить в бригаду. Почему бы и нет? Мне пассионарии завсегда нужны.
В общем, наиболее буйные довольно быстро подувяли. А когда офицеры на своем участке фронта захватили пулемет да троих «языков» (о чем было подробно освещено во всех частях), то красноармейцы окончательно угомонились. Ну а Кузьма получил возможность снова плотно переключиться на работу с «беляками», пропадая там днями и ночами.
Благо мы разместились недалеко от зоны ответственности «благородий». В тылу, километрах в семи от их позиций. И не потому, что опасались нестойкости деникинцев в обороне. С этим как раз все было нормально. Нет, поначалу здесь встали, чтобы пресечь хоть какие-то возможные провокации со стороны невоздержанных и скандальных севастопольских мореманов. Ну а потом решили не менять место дислокации (что же, нам опять всю полосу препятствий переносить?), приступив к своеобычным тренировкам. Даже то, что они происходили практически на глазах офицерья, меня не особо волновало.
С одной стороны, и ежу понятно, что среди них обязательно будут шпионы, агенты и прочие соглядатаи. Вон, тот же Нетребко, несколько раз посетив полк, буквально на второй раз увидел лично ему знакомого офицера контрразведки. А сколько там добровольных помощников? Но, с другой стороны, чего такого они могут рассказать, что еще не расписывали в советских газетах? Про тачанки? Про высокую мобильность? Про нестандартное для этого времени использование самолетов? Про новые взаимоотношения? Так это все уже настолько цветисто репортерами преподнесено, что просто нет никакого смысла особые тайны разводить.
Тут ведь дело в чем – если командование готово к прогрессу, то все новинки будут быстро внедряться. Ну а если нет… там хоть на пупе извертись, ничего не изменится. Это как в моем прошлом Триандафиллов (который сейчас с Красновым вовсю воюет) еще в конце двадцатых написал свой «Характер операций современных армий». Наши прочли и сказали: «Да, интересная вещь». После чего всё, в силу самых разных причин, осталось как есть. Немцы прочли, сказали: «О я, я, гут!» и, падлы такие, активно использовали наработки мозговитого краскома при разработке планов молниеносной войны.
Так что я очень сильно сомневаюсь, что беляки сразу возьмут наши методы на вооружение, даже наслушавшись восторженных рассказов свидетелей. Тут ведь все просто – у каждого генерала есть свой опыт, от которого они и отталкиваются. Но самое главное – устав. Тот самый, который – «и ото сна едва восстав, учи усиленно устав». В нем подобных экзерсисов нет, и пока консервативная военная машина противника раскачается, будет уже слишком поздно.
Поэтому своих людей (а в бригаде было довольно много новеньких) обучали без опасения. Ну а я от столь близкого соседства с «золотопогонниками» рассчитывал поиметь свой несомненный профит, просто опять начав проводить свои почти ежевечерние диспуты вопросов-ответов. Здесь ведь телевидения еще не придумано. Радио тоже нет. В газетах присутствует много непонятного, противоречивого и откровенно бредового. Поэтому формат живого чата очень полюбился личному составу. Правда, помещения, способного вместить всех желающих, не было, поэтому, не заморачиваясь, мы просто выбрали подходящее место и, вкопав самодельные лавки (два бревнышка и доска), устраивали собрания прямо под открытым небом. Благо, погода соответствовала.
Причем поначалу только для своих, но по приглашению комиссара, буквально через пару дней к нам пришло несколько любопытствующих офицеров. И с каждым днем их становилось все больше и больше. То есть вместо того, чтобы нормально проводить время за картами и высокоинтеллектуальными беседами о «России, которую мы потеряли», «благородия» неожиданно почувствовали тягу к политике. Благо на фронте продолжалось затишье, поэтому парни из сменяемого резерва поначалу с опаской, а потом все смелее ходили на наши мероприятия.
В первые дни «золотопогонники» вели себя тихо, стараясь не задавать лишних вопросов. Но позже вошли во вкус. Иногда чуть не до драки доходило (это когда мои ребята возмущались излишне провокационным репликам). Приходилось разруливать. Но от этого становилось даже интереснее. Вот когда еще идеологические противники смогут обменяться мнениями не под ружейно-пулеметный перестук, а так – сидя практически бок о бок, да еще и под присмотром командования?
А потом меня посетила идея разнообразия досуга. Просто глядя на ряды людей в форме, сидящих на полянке, вдруг почему-то вспомнилась хроника времен войны. Точнее те моменты, когда показывали приезд на фронт разных творческих бригад. Вот я и решил повторить проверенные временем ходы. Переговорил с командующим, до невозможности заинтересовал Сталина (тому особо пришлась по душе идея агитпоезда) и, озадачив Севку Заречина, нашего лучшего гармониста, с парой бойцов отправил его в Севастополь. Агитпоезд еще неизвестно когда сформируют, а концерта хотелось прямо сейчас. Тем более что в Севасе нужные люди уже были.
Помните ростовских служителей Мельпомены из тамошней оперетты? Те, которые создали прообраз первого в мире ВИА? В общем, что сказать – голодных певцов сейчас хватало. Поэтому пример ростовчан, гастролирующих по полям и весям, а самое главное имеющим с этого свой хороший кус хлеба, вдохновил немало других коллективов. Нет, и до этого существовали какие-то бродячие музыканты, но теперь дело обрело новый уровень. Во всяком случае, с точки зрения музыкального сопровождения те скоморохи даже рядом с профессиональными артистами не стояли. Вот я и послал договориться о посещении передовой севастопольским ВИА «Синяя волна». Ребята оказались легкими на подъем (ну так – сам Сварогов их приглашает!) и вскоре прибыли.
А дальше все было по-военному четко. Определили место, время, репертуар – и понеслось! Музыканты размещались в теньке под деревьями. Для певцов, певиц и декламаторов был подогнан грузовик, изображающий сцену. В общем, был показан образец организации подобных мероприятий в чистом поле. Тем более что планировалась дальнейшая их гастроль вдоль всей линии фронта. Так что артисты, на примере нашей части, будут сразу понимать, как это должно выглядеть.
Любопытствующий Сталин, который приехал на первый концерт, тоже остался доволен. И даже не столько исполнителями, сколько увиденным. Оглядывая ряды зрителей в панамах и беретах (морпехи), а также фуражках (офицеры), которые зачастую при рассадке смешивались между собой, он кивнул в сторону комбата-3 Городецкого, рядом с которым сидела парочка о чем-то расспрашивающих его юнкеров, и сказал:
– Я смотру, ви хорошо мэжличностные связи налаживаетэ, – и хитро глянув на меня, добавил: – Нэужели еще никто из ных в твою брыгаду не просится?
Ухмыльнувшись, ответил:
– Сам знаешь – уже человек двадцать интересовались. Но это мало. Посмотрим, сколько их недели через две-три будет. Мы ведь тоже клювом не щелкаем – комиссар не зря там каждый день «золотопогонникам» в уши дует.
Грузин раздвинул усы в улыбке:
– Вот сколко с тобой ни общаюсь, всыгда удывляюсь, откуда ты своы словечки бэрешь? Я их даже запысыват начал, чтобы самому ползоватся.
Я благодушно кивнул:
– Да на здоровье. – И переводя тему, спросил о наболевшем: – Сегодня с утра из Москвы ничего нового не было?
– Нэт. Но ти же знаешь – как толко данные появятся, так сразу тэбе сообщат. Я это на постоянном контролэ дэржу.
Ну, понятно, что сообщат. Просто уже начало сентября. На западном фронте союзники вовсю ведут наступление, а мы ждем данных разведки о начале переговоров с немцами. И после этого известия сразу выступаем. Дело в том, что у меня на складские запасы пятнадцатой дивизии ландвера большие планы. Они ведь к прорыву в Крым готовились, вот и затарили прямо-таки по-хомячьи все возможные норки. Поэтому мы и сидим в своем тылу, чтобы раньше времени не вспугнуть противника. А то вдруг он раньше времени начнет эвакуацию матимущества?
Сталин же тем временем начал расхваливать меня за шикарную идею агитпоезда, а я, глядя на довольного собеседника, вдруг вспомнил, как мы передавали ему «донну Розу». Баба оказалась крепка, словно кремень, и даже расстрельный приговор ее не сломил. Но зато сильно подкосило постоянное общение с Бурцевым. Нет, крыша у нее не слетела. Хотя все предпосылки к этому были. Тогда Иосиф Виссарионович, видя, как у его боевой подруги дергается не только глаз, но и вся щека, встревоженно глянул на меня, но я лишь чуть пожал плечами, показывая, что никаких мер физического воздействия к женщине не применялось. Ну а то, что ей нервы лечить надо, так это еще до приезда ко мне было понятно.
А грузин, дня через два после передачи Розы, вдруг возжелал пообщаться с Серегой. Я (с тайным злорадством) любезно предоставил им помещение. Слушать доносящееся из-за двери невнятное «бу-бу-бу» не стал, отправившись по своим делам. Лишь изредка появлялся, проверяя – оба ли живы? Но судя по отсутствию воплей, беседа проходила нормально, и я опять уходил. Сидели они долго, и только после обеда появился несколько охреневший Сталин, который, почему-то передернувшись всем телом, сказал: «Какой нэобычный чэловек этот товарыщ Бурцев…» Дальнейших комментариев не последовало. Я тоже обошелся без уточнений, но в дальнейшем для себя отметил, что усатый больше ни разу не попросил рандеву со студентом. А это, однако, показатель. Так что теперь, если вдруг какие-то партийцы (плевать из какой партии) начнут мутить воду, то я на них Серегу натравлю. Тогда размягчение мозга революционным демагогам просто гарантировано.
Ну а сейчас, после концерта, мы вместе со Сталиным поехали в Армянский Базар. Он домой, а я навестить свою зазнобу. Ах да! Тут надо пояснить, что Ласточкину у меня увели буквально на третий день после прибытия на фронт. Нагло и из-под носа. Причем увел не какой-нибудь роковой волоокий красавчик с интимным баритоном, а маленький, толстенький, лысенький начальник фронтового госпиталя. Так-то Лену я сразу определил в нашу санчасть, и они с бригадным Айболитом пошли по каким-то своим медицинским делам в госпиталь. Где и наткнулись на начальника, который в прошлом году читал лекции бестужевкам. Обрадовавшись встрече, он стал расспрашивать барышню за жизнь. А узнав про специализацию, сильно возбудившись, стал кричать, что ему крайне нужны врачи подобной направленности. После чего притащил ее ко мне и принялся убеждать, что хирургов в армии хоть и мало, но они есть. А вот контузии лечить просто некому. А тут вдруг появляется ученица самого Введенского! Из которой не очень умные люди хотят сделать хирурга, да еще и в какой-то санчасти бригады. В общем, поблескивающий очками толстячок своим напором сильно напоминал недавно изобретенный бульдозер. Ленка при этом лишь молча хлопала глазами, с опаской поглядывая на старого знакомого.
В конце концов я его выпер, а сам переговорил с девчонкой. Просто задал вопрос – чего ей самой больше хочется? Выяснилось, что Ласточкиной ее профессия очень интересна, но она тупо боится опять оставаться одна. За это время Лена вполне освоилась среди морпехов (ну так еще бы не освоиться – барышня, на которую положил глаз командир, всегда будет в центре внимания), и опять остаться в одиночестве ей было очень страшно. А я к этому времени, уже все прикинув, просто расписал Ласточкиной все «прелести» кочевой жизни в рейде. Про то, что даже обычный туалет в чистом поле в окружении сотен мужиков может стать проблемой. Не говоря уж про мытье и прочее. Ну и успокоил девчонку, сказав, что на базе бригады, после нашего ухода, останется часть хозвзвода. То есть в одиночку она здесь куковать точно не будет, а ребята за ней плотно присмотрят.
Ласточкина с моими доводами согласилась, и вроде все срослось нормально, но часа через два я ее обнаружил тихо плачущей за сарайчиком. Вначале не понял, что произошло, но потом, несмотря на ее отнекивания, допетрил самостоятельно. Все-таки не зря считаюсь умным!
В общем, что сказать – у нас ведь с ней еще в Севасе, где пробыли почти неделю, все замечательно сладилось. Ну так еще бы – солнце, море, индивидуальные серенады и проснувшиеся навыки ухаживания сделали свое дело. А теперь упорно молчащая барышня примеряла на себя выражение «поматросил и бросил». Во всяком случае, скорее всего, именно так было расценено мое желание оставить ее во фронтовом госпитале. Словами ситуацию исправить было невозможно, поэтому пришлось быстренько озадачиться поиском необходимого и ближе к вечеру пригласить своих мужиков. То есть Лапина, Буденного, Михайловского (Берг с Магой присутствовали автоматически) и, для разбавления чисто мужской компании – Сталина с женой. Где при наличии массы свидетелей сделать барышне предложение. Как положено – с колечком и вставанием на колено.
Лена от подобного выверта напрочь потерялась, но под горящими взглядами радостно улыбающейся компании на разные женские штучки типа «мне надо подумать» или «мы ведь еще так мало знакомы» не пошла. Просто молча прижалась всем телом и опять пустила слезу. Все восприняли это как согласие, разразившись многословными поздравлениями. А несовершеннолетняя Надя, будучи, невзирая на возраст, опытной замужней дамой, под руководством мужа-грузина быстренько организовала стол. В общем, помолвка прошла нормально. Ну а свадьбу решили сыграть после возвращения из рейда. Так что теперь я собирался не просто посетить какую-то знакомую даму, а ехал к законной невесте.
И эта «законность» сказывалась самым благоприятным образом, так как по приезде был накормлен, напоен, спать уложен и обласкан. А утром, глядя, как Аленка облачается, неожиданно озарился мыслью:
– Слушай, мне тут идея пришла. Ты же ведь у нас приписана к бригаде морской пехоты. Пусть и прикомандирована к госпиталю…
Моя красавица, с зажатыми в губах шпильками, не отрываясь от зеркала поощрительно кивнула:
– Угу… И шшо?
– Вот я и думаю, Елена свет Михайловна, сейчас наших вокруг много, и ты всегда на виду. А когда мы уйдем, хотелось бы исключить даже крохотную вероятность любых эксцессов. Вдруг встретится какой-то идиот, который тебя не знает, но решит познакомиться с приглянувшейся барышней? Начнет проявлять настойчивость, и ты его пристрелишь. Его друзья возмутятся, ты шлепнешь и их. А если среди них окажется какой-нибудь местный авторитетный революционер? Неудобно выйдет. Да и патронов в обойме мало…
Барышня, вынув шпильки изо рта и повернувшись ко мне, иронично заломила бровь (мля, вот как это у нее получается?):
– Ты мне предлагаешь сменить подаренное женихом оружие и везде ходить с пулеметом? Тогда точно на всех патронов хватит. Или я тебя не так поняла?
Я кивнул:
– В натуре – не так! Оставим пулеметы Михайловскому. Это его фетиш. Люгер тоже менять не надо. Предлагаю поступить более радикально и переодеть тебя в форму морского пехотинца. Тогда точно никакой ухарь не сунется, так как даже спьяну никто с морпехами связываться не захочет.
Ленка аж расческу уронила:
– Как в форму? – А потом, смешно пошевелив кончиком вздернутого носа, твердо возразила: – В штанах девушке ходить неприлично. Я же не циркачка и не турчанка какая… А платья в морской пехоте не предусмотрены.
Хитро прищурившись на этот выпад, ответил:
– Кто говорит за платья? Для бойца, пусть даже и женского пола, это довольно неудобная вещь. Снизу поддувает, задирается в самый неподходящий момент, а если узкое, то широко шагнуть не получится. А вот юбка-брюки – наше всё!
Ласточкина (пока еще Ласточкина), как и любая женщина, сразу заинтересовалась идеей:
– Та-а-к… Ну-ка рассказывай, что ты задумал.
– Я лучше нарисую!
В общем, что тут говорить? Просто вспомнились санитарки времен войны. Понятно, что любая барышня даже в самой хреновой обстановке хочет выглядеть нормально. И ходили девчата в форменных юбках. Правда, ползали, переодеваясь в шаровары. Но иногда возможности и времени для переодеваний не было. Представляете, какие неудобства испытывали в таких случаях сестрички? Так почему бы сразу не объединить эти два понятия, введя удобную полевую новинку для всех будущих женщин-военнослужащих?
Короче – Аленка решила попробовать. Потом этот же рисунок ушел к мастеру-армянину (несколько охреневшему от необычности заказа), и через четыре дня Лена уже примеряла обновку. Глядя на нее, я лишь восхищенно вздохнул, вспоминая слова из фильма «Горячие головы». Это когда капитан патрульного судна, увидев главную героиню, переодетую рыбаком, потрясенно произнес: «Какой красивый парнишка». Здесь, правда, парнишкой и не пахло. Но форма барышне шла. Очень шла. Поэтому, поправив на ней берет, я протянул открытую кобуру для «парабеллума»:
– Вот, возьми. Отсюда его доставать быстрее, чем из обычной. Да и на ремне оружие носить гораздо удобнее, чем в сумочке.
Буденный, вместе с которым мы приехали в Армянский Базар, увидав Ласточкину в форме, вначале выразился хоть и в превосходных тонах, но совершенно непечатно. А потом, извинившись, заметил, что к данной одежде гражданские ботинки не очень подходят. Что сюда лучше сапожки, как у станичных девчат. И еще через несколько дней предоставил эти самые сапожки! Я же, поняв, что существующую сумочку тоже надо менять, предоставил свой вариант этого аксессуара. Коричневую (в цвет ремня и сапог) с короткими ручками и длинным ремнем для ношения через плечо. За что был обласкан отдельно.
Так что теперь компактный морской пехотинец с тоненькой талией, подчеркнутой широким ремнем, вызывал постоянный повышенный интерес женской части госпиталя. Да и не только госпиталя. Тот армянин-закройщик через несколько дней после фееричного Ленкиного появления на людях нашел меня и робко поинтересовался, может ли он и для других заказчиц шить нечто подобное? Даже процент обещал (Мага при этом встрепенулся). А получив разрешение, умчался совершенно счастливый. Так что я думаю, в этом году может появиться новая мода. Ну а что – армянская диаспора раскидана по всей стране, и связь между собой они поддерживают всегда. Выкройки же переслать не проблема. Ведь вещь получилась довольно удобная и, что самое главное, совершенно не нарушающая принятых сейчас норм приличия.
Но вскоре мне стало не до изысков женского туалета, так как по возвращению в штаб бригады был врасплох застигнут командованием офицерского полка. Судя по физиономии, полковник Сагалаев пришел не то чтобы скандалить, но настроен весьма решительно. Преувеличенно четко козырнув, нарисовавшийся в дверях Никанор Ефимович произнес:
– Здравия желаю!
Поздоровавшись, я предложил проходить и садиться, после чего поинтересовался причиной появления. Комполка какое-то время собирался с мыслями, а потом выдал, но слишком издалека:
– Я очень уважаю Кузьму Михайловича.
Начало было интригующим, поэтому на всякий случай я сразу ответил:
– Комиссара не отдам. Мне за него предлагали самолет, четыре броневика, дивизион тяжелой артиллерии и два корабля с экипажами. Но не соблазнили. А ваше нынешнее материальное состояние я знаю, поэтому даже не будем рассматривать этот вопрос.
Сбитый с толку моим ответом собеседник завис, а потом удивленно переспросил:
– Два корабля? Но зачем?
Я поднял палец:
– Вот! Мне тоже, кажется, что корабли в данном случае нам никуда не уперлись. Пусть даже один из них – царская яхта. Да и вообще, чего вы все к Лапину клинья бьёте? Это мой комиссар. Я его вскормил. Растите своего, а этого не отдам!
Окончательно офигевший полкач пару раз мигнул, но потом, ухватившись за последние слова, с жаром произнес:
– Вы меня не так поняли! Нам Кузьма Михайлович совсем не нужен! Даже наоборот!
– Наоборот? Хм… то есть вы готовы чем-то пожертвовать, лишь бы Лапин остался у меня? Хорошо. Но у вас ведь ничего нет. Из всего списочного имущества за балансом только затрофеенный немецкий MG…
Хотел голосом Папанова добавить: «вы голодранцы», но посчитал это излишним, так как начальный запал Сагалаева уже прошел, и, похоже, он стал готов к конструктивному диалогу. Полковник тоже понял, для чего я всё это говорил, поэтому, грустно усмехнувшись, протянул:
– Да-а… Вы с Кузьмой Михайловичем друг друга стоите… – Морда у комполка уже не пылала свекольным цветом, и он спокойно продолжил: – Я ведь и раньше имел возможность послушать самых разных агитаторов. Но они вам обоим и в подметки не годятся. Истинно вам скажу – если таких, как вы, впустить к Антону Ивановичу и дать немного времени, то боевых офицеров у его превосходительства просто не останется…
Я сочувственно вздохнул в ответ:
– Что, много рапортов уже подали?
Сагалаев, вздохнув в ответ, мрачно посмотрел мне в глаза:
– Триста восемьдесят два. И это лишь те, кто твердо решил и кого не переубедить. Остальные еще в раздумьях. Но если они продолжат ходить на ваши «лекции» и если комиссар не перестанет нас посещать, то к Деникину вернутся единицы… Понимаю, что для вас это прямая выгода. Но и вы поймите меня. После такого мне, как командиру полка, останется лишь застрелиться. Ведь одно дело, когда распропагандированные нижние чины отказываются воевать, и совсем другое, когда офицеры, вот так, практически полным составом, готовы сменить сторону…
М-да… весело. Четыре дня назад (по моим сведениям) этих рапортов было двести девяносто. Неплохая тенденция. Всего неделя обработки в Севастополе и чуть меньше месяца здесь, а каков эффект! Но полковника надо как-то ободрить, а то у него настроение чересчур похоронное. Поэтому ответил:
– Что значит – «сменить сторону»? Они как были, так и остаются на стороне России. Да и вообще – сами подумайте: в ваш полк изначально пошли добровольцы, не испытывающие ненависти к своему же народу. И для которых понятие «долг» не является пустым словом. Миллионщиков среди них нет. Детишки знати с прочими мажорами тоже отсутствуют. То есть люди понимают, что воевать им надо не за свои капиталы и даже не за чужие дивиденды, а просто за Родину. Вот мы им эту возможность и дали. Да чего я тут распинаюсь – вы и сами это понимаете, потому что тоже из таких!
Полковник потер щеку:
– Тут вопросов нет. Меня пугает другое… – И увидев мой вопросительный взгляд, продолжил: – Судя по всему, мировая война скоро завершится. Ну еще несколько месяцев и всё… А вот что будет потом?
В недосказанности собеседника был свой резон. Он чувствовал обстановку и вполне резонно предполагал, что окончание войны с оккупантами вполне может означать начало гражданской войны. И ему было больно предполагать, что одни его сослуживцы станут с ненавистью стрелять в других. Но от этого никуда не денешься. Пострелять по-любому придется.
Хотя Жилин и его люди еще в семнадцатом сделал все, чтобы особо кровавой резни все-таки не было. Он успел выпнуть большую часть пленных чехов, убрав тем самым точки кристаллизации формирования антисоветских масс. Успел дать распоряжение о переводе золотого запаса страны в Москву. Успел провести целый ряд переговоров с авторитетными царскими генералами. Потом, правда, впал в кому, но тут особой вины Седого не было. Просто не ожидал он подобной прыти от партайгеноссе. Думал, внутренние разборки с пулей в виде аргумента попозже начнутся. Малость не угадал…
Зато как очухался после ранения, так сразу снова принялся за дело. И в результате отсутствия Брестского мира большевиков сейчас не держали за предателей России, с легкостью раздающих политые кровью предков земли. И это только внутри страны! В международные дела я особо не лез, но как понял из оговорок, там тоже все нормально. Мы-то, вон, до сих пор держим фронт и отвлекаем на себя силы немцев и их союзников. Пусть и мизерные, но отвлекаем. То есть формально Россия будет входить в число стран-победительниц. Но сдается мне, что основные битвы с членами Антанты на дипломатических фронтах нам еще предстоят после победы…
Только я малость отвлекся. Сейчас всех внутренние дела волнуют. Так вот, из-за того, что Советское правительство не считалось правительством предателей, у офицеров были практически равные варианты выбора стороны. А аргументация у тех, кто хотел сколотить белое сопротивление, сильно уменьшилась. И общая проводимая политика (за исключением периодически вылезающих идиотов типа «военной оппозиции») была направлена на нормализацию отношений со служивым людом. Причем последние месяца два это прямо наглядно видно. Ну а чего бы не нормализовать, если воля есть, понимание вариантов решения проблемы есть, деньги на это тоже есть…
И вот один из результатов этой самой политики сидит передо мной. Заранее страдает. Поэтому я поднялся, налил чаю из принесенного недавно самовара и, протягивая полковнику стакан (как положено – в подстаканнике), пожал плечами:
– Для профессиональных военных война не закончится никогда. И в «своих» пострелять придется. Это – да. Но там такие свои – что хуже немца. А в основном придется возвращать утраченное и наводить порядок. Причем в самое ближайшее время, а то вокруг просто пипец что творится. Украинские националисты на западе. Там же вольные поляки, которые будут жаждать урвать кусочек России. Англичане с ханами да эмирами в Средней Азии. Турки и немцы на Кавказе. Японцы на Дальнем Востоке. Ведь окончание войны вовсе не значит, что закончится «большая игра». И это еще не считая внутренних врагов типа того же Краснова.
Сагалаев отпил чая, слегка поморщился (ну кончилась у меня нормальная заварка!) и глухим голосом ответил:
– Сие понятно… Но ужасно себе представлять, как вчерашние однокашники и однополчане станут уничтожать друг друга… Вообще после февральской революции и особенно после сентябрьского переворота всё полетело кувырком. Разложение войск, зверства солдат… А тут еще и такое в офицерском корпусе…
Я возразил:
– А что, офицеры не люди? При последнем царе им было прямо запрещено интересоваться политикой. Вот они и жили, словно в вакууме, не вникая в окружающую обстановку. Что само по себе крайне глупо и особо чревато. Это ведь равносильно тому, что командир подразделения не будет владеть обстановкой в своей зоне ответственности. Со всеми вытекающими последствиями. Поэтому офицеры этими «неожиданными» революциями и были выбиты из колеи. Поэтому же они инстинктивно стремились держаться поближе к своим. А здесь люди впервые поняли, что у них есть выбор.
Полковник вскинул голову:
– Ну и какой же это выбор? Окончательно принять сторону красных?
Закуривая, я ухмыльнулся:
– Так не к Краснову же идти? Все-таки Советы – это официальное правительство, признанное на международном уровне. И которое, к слову, вот-вот окажется среди победителей в мировой войне. Ведь, откровенно говоря, у Деникина как у командующего Добровольческой армией особых перспектив нет. По сути, это такой же смутьян, как и Краснов. Единственно, что не замаравший себя сотрудничеством с врагом. И вы это сами, вникнув в наши реалии, уже поняли. Офицеры данный факт тоже понимают. Поэтому и пишут рапорты.
Это я еще не стал говорить, что помимо рапортов, «благородия» индивидуально и группами отлавливают командиров морской пехоты с той же целью – выяснения возможности попадания в нашу бригаду. Их даже не пугает то, что начинать придется с рядовых должностей. Парни ведь не зря с нашими ребятами общаются и понимают, что благодаря личным навыкам и умениям простыми бойцами они недолго пробудут. Да и в самом деле, чего терять юнкерам прапорщикам да поручикам? У нас почти та же армейская среда с дисциплиной и правилами, вполне сравнимыми с теми, что были в царской армии. По пайку и по окладам (да-да, в Красной армии еще и деньги платят) они тоже ничего не теряют.
Послаблений у нас больше. Я вот, например, когда стал интересоваться у своих бывших офицеров, чего это они все не женатые, то малость прифигел. Оказывается, офицеру, чтобы жениться, надо было не просто найти подходящую барышню. Это вообще самый простой из пунктов. Нет, для начала он должен быть скопить определенную сумму денег на счету (как по их жалованью – одуреть насколько большую). Потом найти невесту из своего круга (простолюдинки тут вообще не канали). Предоставить ее офицерскому собранию и отдельно офицерским женам. Если она им нравилась, то женитьба одобрялась. Ну а если нет, то ищи другую. Пипец какой-то. Я просто вспоминаю Советскую армию. Лейтенант был уже зачастую женат. Старлей женат обязательно, а у капитана по-любому есть ребенок, зачастую не один.
Здесь же нужные деньги удавалось набрать только к штабс-капитанскому званию, и это в лучшем случае. Нет, разным богатеньким буратино с «хорошими» родственниками подобное было по барабану. И бабки у них были, и невеста уже заранее всем нравилась. Но вот подавляющее большинство «благородий» чуть ли не до отставки ходили в холостяках и активно пробавлялись посещением публичных домов.
Поэтому в офицерском полку Сагалаева женатых было всего человек десять. А остальные имели возраст до двадцати пяти, да из семейных забот лишь папу с мамой. Сословную кичливость им, конечно, вбивали, но за последний год охреневшие от жизненных перипетий офицеры ее сильно подрастеряли. Да и те, кто из этого делал особый культ, так и остались у Деникина. Впадлу им было с «мужичьем» общаться…
Кстати, заметил еще одну интересную штуку насчет сословий. Офицеры к отмене сословных различий отнеслись более-менее ровно. Нет, и среди них были возмущенные, но вот одного прапорщика, с которым я говорил в Ростове, еще никто не переплюнул. Тот парняга с жестким, будто вырубленным из почерневшей колоды лицом вдруг что-то разоткровенничался. И пояснил, что он всю войну жилы рвал, а в январе семнадцатого, после мытарств, особых заслуг и долгой учебы получил вожделенное офицерское звание. Пусть и самое низшее, но офицерское! То есть, заимев личное дворянство, стал «его благородием».
А еще через месяц: хренак – революция! И все его многолетние усилия повисли на ниточке. Вот буквально с первых же указов Временного правительства. Ну а в сентябре еще раз – хренак! И все окончательно пошло прахом.
Рассказывая, парень чуть не плакал и, по-моему, зубами был готов рвать тех, кто зарубил ему планы и мечты. Понимая, что вот как раз из таких получаются самые непримиримые враги, пригласил его в свой тогда еще батальон. Но не прижился он у нас. Буквально через пару дней распустил руки и был нещадно бит матросней. После чего исчез. А я лишь пожалел, что его, в результате разборок, не пристукнули окончательно. С одной стороны, человека было реально жалко, но с другой – он ведь до самой смерти не смирится с потерей. Именно такие «непримиримые» потом и резали обычных людей словно скот, участвуя во всех набегах на страну как с запада, так и с востока. Активно сотрудничая то с японцами, то с немцами, а то и вообще с какими-нибудь хунхузами. И вот ведь насколько странно жизнь выворачивает. У меня барон есть. Тот же Михайловский из графьев (пусть и седьмая вода на киселе), да и в принципе все бывшие офицеры обладали дворянскими званиями. Но воюют они за нас. А бывший ученик слесаря жестко встал на сторону противника. Мля… диалектика, однако…
Радует, что в офицерском полку подобных «унтеров» не оказалось. Может, и есть кто-то с придурью, но пока такие не встречались. Поэтому общение идет довольно бесконфликтное. Офицеры сдерживают гонор, матросики к ним тоже не особо цепляются, прощая мелкие огрехи. Есть нюансы, но вполне исправимые. Вот и сейчас вполне нормально беседуем с полковником. Потерялся человек, не знает, что делать, а обратиться-то и не к кому. Поэтому и приходится ровнять.
Чуть позже появился комиссар. Вникнув в тему, включился в работу, тем более что ходы у нас были заранее продуманы и согласованы с командованием. Не зря ведь Сталин спрашивал о количестве желающих попасть в мою бригаду? Просто и он и комфронта Сазонов ожидали вполне реальной отдачи от наших агитационно-пропагандистских действий вокруг офицеров. Вот, похоже, и пришло время воплощать задумки в жизнь. Да и Сагалаева получилось успокоить. Ведь в любом случае хоть как-то глобально повлиять на умонастроения личного состава у него не выйдет. Слишком уж мы с комиссаром ту лодку раскачали…
Поэтому в конце концов договорились, что с завтрашнего дня начнем проводить собеседования. Бригада готова будет принять до полутора сотен бойцов. Остальные останутся в полку, где и провоюют до окончания войны. А вот после вражеской капитуляции кто захочет может вернуться к Антону Ивановичу. Тем самым будет соблюдена буква договора с генералом. Ну а кто возжелает продолжить службу в Красной армии, тех переведут в резерв комфронта, из которого будут набираться командный состав и советники для армейских подразделений. В дальнейшем же вполне вероятен и новый набор в морскую пехоту. Как я пояснил полковнику:
– Понимаете, сейчас у меня под рукой полностью работоспособный механизм. Но если его сильно разбавить пришлыми, то общая выучка снизится. Поэтому я и говорю лишь о ста пятидесяти штыках на первом этапе. Когда их «переварим», можно будет брать следующих.
Тот хмуро удивился:
– Неужели вы считаете, что уровень подготовки боевого офицера может быть ниже, чем у вашего солдата?
За меня ответил Лапин:
– Тут скорее дело в другом. Во взаимопонимании и слаженности внутри бригады. И чтобы их не нарушить, мы вынуждены ограничивать прием добровольцев. – После чего задумчиво потрогал ус, твердо добавив: – А насчет подготовки – да, считаю! Я не сомневаюсь в высоком профессионализме офицеров, но как постоянно говорит Чур Пеленович, «каждый морской пехотинец есть тактическая единица сам по себе». Такого просто еще ни в одной армии мира не было, поэтому наш уровень полагаю лучшим.
Я фыркнул:
– Ну да – круче вареных яиц… – и уже серьезно продолжил: – Кузьма Михайлович, конечно, несколько идеализирует нынешнюю выучку, но мы к этому стремимся. Да вы и сами пару раз наблюдали за нашими тренировками. В том числе и тактическими. Вот положа руку на сердце, многие из ваших офицеров хотя бы видели подобное? Сомневаюсь. И не потому, что они не опытные, а потому что у нас подход иной.
Сагалаев на это лишь понимающе вздохнул, и мы продолжили долгий разговор.
Ну а со следующего дня началась жопа. Во всяком случае, я в таком темпе давно не работал. Собеседования, проверки, распределение по подразделениям. Осознание того, что вдруг не стало хватать транспорта (хотя вроде запас был). Суета еще и по этому поводу. Да и «благородия» добавляли перчика, потому что цифра «сто пятьдесят» была почти в два раза меньше количества желающих стать морским пехотинцем. Зато это позволило в процессе сразу отсеять скандалистов, склочников, интриганов и прочих малоприятных людей. Их было немного, но они были.
Просто слушая очередного кандидата, который вдруг, словно невзначай, принялся ненавязчиво закладывать своих знакомых, нелицеприятно отзывающихся о революции, неожиданно вспомнилась байка еще советских времён. Про поступающих в политическую академию офицеров. Там был довольно большой конкурс, и некоторые (типа вот этого подпоручика) избавлялись от конкурентов неспортивными методами. Согласно байке, во время занятий по физо один из поступающих выскользнул в раздевалку и спер партбилет у самого толкового из группы. Потеря партбилета по тем временам была несравненно хуже, чем даже публичное потрясание гениталиями на площади, поэтому «толкового» моментально отстранили от экзаменов. А урод благополучно поступил.
Тогда я посчитал это издержками советской системы в общем и предсказуемой подлостью замполитов в частности. Но как сейчас выяснилось, в имперской офицерской среде тоже далеко не все являются рыцарями без страха и упрека. Нет, у меня изначально «хруста французской булки» в ушах не звучало, но сейчас получил нагляднейшее подтверждение общей порочности человеческой натуры. И тут уже плевать, дворянин это или представитель лапотных крестьян. Мудак, он завсегда себя покажет, невзирая на сословное положение и общественный строй.
В общем, выпроводив хитрожопого подпоручика (и на всякий случай взяв на заметку тех, кого он «сдавал»), продолжил беседы с остальными. Особо при этом выделял технических специалистов. Только их было мало. Всего четверо офицеров могли водить машину. Выявил двоих связистов. Пулеметчиков, правда, было аж два десятка. В смысле – хороших пулеметчиков. Но там уже пусть Михайловский их квалификацию выясняет. У нескольких юнкеров обнаружилась тяга к «железу». Они и два прапорщика из студентов попадут к зампотеху. Ну а остальные оказались обычной серой пехотной скотинкой. Так что тут без вариантов – в линейные взводы. А там уже – кто как себя покажет…

Дни летели, и пока шла вся эта подготовка, я с нарастающей тревогой следил за погодой. Все местные в один голос говорили, что где-то с конца сентября на море начинается сезон штормов. Обычно все это в ноябре происходит, но вот уже года два как что-то в погоде сменилось, и сейчас опять можно ожидать раннего начала плохой погоды. А у нас планировалась заброска бригады именно морским путем. И опаздывать здесь ни в коем случае нельзя. Вот меня и растопыривало, как ту корову в самолете. Выйдешь заранее – продукты закончатся быстрее, да и люди устанут. Прозеваешь момент – можешь так и остаться на берегу, пережидая непогоду, длящуюся несколько дней. А немцы за это время соберут все манатки и свалят. При этом постоянные погожие дни, к которым уже все привыкли, все чаще стали разбавляться нудным дождиком.
В общем, после первых осенних, пока еще робких штормов я не выдержал и, собрав командный состав, вывалил свои опасения. Ведь, в конце концов, сведения о начале мирных переговоров нам и по рации передадут. А подождать можно и в степи – не барышни, чай. Тем более что перед началом непосредственных боевых действий необходимо будет выделить какое-то время на предварительную подготовку и разведку.
Парни мои опасения поддержали. Поэтому с завтрашнего дня, то есть с двадцатого сентября, бригада будет выдвигаться в точку посадки на «Эльпидифоры». Ну а я, пользуясь случаем, решил рвануть в Армянский Базар. И вопросы все обговорить, и Ласточкину повидать. Ведь за всей этой суетой несколько дней ее не навещал. Но когда я озвучил свои намерения, то вдруг оказалось, что отношение людей к командиру поменялось. Блин! Еще совсем недавно мои ухари не моргнув глазом с легкостью запихивали Чура в бронепоезд или отпускали в пешую прогулку по вражеским тылам. Для них это было само собой разумеющимся. Дескать, командир всегда должен быть впереди на лихом коне.
А сейчас Буденный переглянулся с Михайловским и, крутнув отрастающий ус, уточнил:
– На чем думаешь ехать?
Я пожал плечами:
– На байке мотнусь. С Бергом. За час, если не быстрее, доедем. Это ж не лошадка…
И получил отлуп:
– Не пойдет. Наши-то патрули намедни банду в два десятка голов прищучили, а ты тут почитай только с Женькой катить собрался.
Удивившись, ответил:
– Семен, ты что? Банду аж в тридцати верстах отсюда накрыли…
Но казака поддержал комбат-3 Городецкий. Неуемный поляк сразу начал с наездов:
– Брось, командир. Правильно Семен Михайлович говорит! Ехать надо на грузовике с охраной. Ты ведь теперь не просто комбат, а цельный комбриг! Это по-старому считай – генерал! – на секунду задумавшись, он (похоже, неожиданно даже для самого себя) добавил:
– И броневик взять.
На мое слегка матерное удивление шумно ответили остальные участники совещания, а зампотех Збруев присовокупил:
– «Пятерке» после ремонта все равно обкатка нужна. Так что она и поедет.
В общем, дальше спорить я не стал, и успокоенные соратнички меня отпустили. А пока ехал, помимо прочего, еще обдумывал пришедшую в голову мысль. Вот ведь правильно говорят, что сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя. И сегодня произошел знаковый диалог. Получается, что больше никому ничего доказывать не надо. Смелость подтверждать, влезая в самое пекло, тоже не надо. Отношение ко мне изменилось, и ребята этого просто не допустят. Блин, такое впечатление, что даже если я в панике рвану прямо с поля боя с криками «а-а-а, мы все умрем!», народ это опишет как «наверное, командир за патронами побежал». С одной стороны, приятно – уважают, черти! Но с другой, особо почивать на лаврах все равно не выйдет. И новеньких много, перед которыми по-любому надо хвост распушать, да и обучение личным примером завсегда гораздо действеннее. Просто не хотелось бы уподобляться замполитам Советской армии, которые вместо «делай, как я!» всегда говорили: «Делай, как я сказал!»
Под эти размышления мы и доехали до места, где я и развил бурную деятельность, ставя начальство перед фактом скорого убытия бригады в немецкий тыл. Заморочек и согласований было много, но до ночи управились, и у меня наконец появилась возможность навестить свою зазнобу.

* * *

А ранним утром двадцать пятого сентября (небо чистое, на воде легкая зыбь), стоя рядом с командованием фронта, мы наблюдали погрузку бригады на морские транспорты. Шум и ор стоял до небес. Сквозь этот гам от стоящей в очереди на погрузку роты доносились переливы гармошки, и задорный звонкий голос выводил частушки на злобу дня:

Плывет яблочко
Да мимо пристани.
Сговорились беляки
Да с анархистами.

Народ заржал, а певец продолжил:

Эх, яблочко,
Да Чуром брошено.
Берегись, немчура,
Гость непрошеный.

Вот под это разудалое «Яблочко» и происходила погрузка бригады. Комиссар, чуя момент, когда уже рота начала грузиться, парня с гармошкой специально притормозил. Так он и играл, стоя на берегу, явно прямо на ходу придумывая куплеты.
И когда уже отчаливали, на палубе, ближе к носу (то есть, мля, к баку) слышались отголоски хулиганской песни. А я, стоя на корме, помахал рукой оставшимся. При этом глядя, как Сталин усаживает Лену в свой автомобиль, усмехнулся. Вот что значит ответственный человек. Вчера я попросил грузина приглядеть за невестой, и тот, быстро обдумав предложение, сразу выдал:
– Я ее, пожалуй, в свой дом забэру. С Надэждой ей весэлее будэт. У нас в доме есть теплый флигэль, там Елэну Мыхойловну и посэлим. Сэгодня же все прыготовим для переезда. И охрану свою добавлу. Так что нэ волнуйса – как за младшэй сыстрой смотрэть буду. Ти не против?
Тут уж я был совершенно не против, поэтому оставлял невесту с легким сердцем. Виссарионыч уж точно никаких косяков не допустит. Успев его достаточно узнать, можно с уверенностью говорить, что этот человек всегда держит слово. Да и профит свой имеет. Ленка вовсю учит маленькую Аллилуеву жизни, постепенно отводя девчонку от упоротого радикализма в сторону грамотной хранительницы очага. Сталин от этого аж кипятком писает и, по-моему, даже готов тупо запирать девчат вместе, лишь бы они подольше общались. Так что мое предложение для него было словно манна небесная.
В общем, поглядев на отъезжающие автомобили, пошел к своим ребятам. А впереди нас ждала бухточка контрабандистов и множество интересных и, как мне очень хочется думать, весьма доходных дел.

Глава 7

Стоя на крыше броневика с белым тактическим номером «7», я разглядывал в бинокль наших возвращающихся разведчиков. Колышущееся марево нагретой степи скрадывало детали, но судя по увиденному, их миссия прошла успешно. Во всяком случае, в тачанке, сопровождаемой всадниками, наблюдалось сразу двое персонажей с мешками на головах. Довольно пихнув находящегося рядом Буденного, я сказал:
– Похоже, твои казачки сегодня сгущенку трескать будут.
Тот, раздвинув усы в улыбке, подтвердил:
– А то! И сразу две банки.
Нет, вы только не подумайте, что мы за каждого «языка» сладкую вкусняшку выдаем. Наши шустрики их тогда пачками таскать начнут, и тут никаких продуктов не хватит. Нет, сгущенка отпускалась только за работу по заказу. Вот, например, как сейчас. Нам необходим был не просто какой-то левый фриц, а интендант, да еще и желательно офицер. И вот буденновцы, похоже, опередили всех. С другой стороны, им и точки работы указали, которые находятся ближе всего. Это ребята Журбы на мотоцикле да грузовике полсотни километров могут отмахать легко, а на коняшках так не побегаешь. Но в любом случае результат налицо.
Спустившись с броника, мы успели покурить и пообщаться, и лишь после этого разведка предстала перед командирскими очами. Их командир, от которого так и перло подтянутой лихостью, ловко соскочив с коня и бросив руку к фуражке (именно этим головным убором и отличались буденновцы от морпехов), доложил:
– Товарищ комбриг, заказанных германцев доставили! Один унтер и один обер-лейтенант. Свеженькие, тепленькие и даже не особо помятые. Обер токмо брыкаться было вздумал, за что и спымал в ухо!
Козырнув в ответ, я шагнул вперед, протягивая ладонь:
– Ну спасибо, казачины! Удружили! Вы первые прибыли, так что отдыхайте, да к баталеру зайти не забудьте!
Довольные разведчики зашумели, в том смысле, что про сгущенку они уж точно не забудут, после чего удалились, оставив своего старшего на случай, если у командования вдруг возникнут вопросы. Ну а мы занялись пленными. Офицера при этом отвели в сторонку, решив начать с унтера.
Когда с него сдернули мешок, тот подслеповато заморгал, закашлялся, а потом, разглядев окружающих, заметно побледнел. Хм… похоже, узнал нашу форму. Сбив панаму на затылок, я начал со стандартного:
– Звание, имя, фамилия, должность, номер части?
Услыхав знакомую речь, фриц вытянулся и, безуспешно пытаясь в густой выгоревшей траве прищелкнуть каблуками, отрапортовал:
– Унтер-офицер Михель Кёллер! Интендант вещевых складов пятнадцатой дивизии ландвера!
Я довольно ощерился. Нет, буденновцы свой сладкий презент однозначно заслужили! Пленный же от моей улыбки еще чаще заморгал белесыми ресницами и, прижимая руки к груди, проникновенно попросил:
– Господин офицер, не убивайте меня. Пожалуйста. Я ведь за всю войну ни в кого даже не выстрелил. Всегда был кладовщиком. Я вам все расскажу, что вы попросите. Только не убивайте!
Поощрительно кивнув, я ответил:
– Михель, если ты не станешь врать и запираться, то стрелять тебя никто не будет. Более того – мы тебя просто отпустим. Наденем мешок, вывезем подальше и отпустим. Но… – подняв палец, заострил момент, – только в том случае, если эти ответы будут правдивы и полны.
Фриц истово закивал слегка плешивой головой:
– Спрашивайте, господин офицер! Готов отвечать на все ваши вопросы полно и без утайки!
Вот ведь насколько любезный человек. С таким просто приятно иметь дело! Не то что какой-нибудь скандалист, который вначале трехэтажно тебя обложит, заплюет всего и лишь после нехилых физических воздействий начнет давать необходимые сведения. А этот – просто душка. Поэтому еще раз улыбнувшись, я начал издалека:
– Тогда для начала расскажи нам о своих знакомствах на других складах. Где они находятся? Что там хранится? Кто командует и что это за люди?
Может возникнуть вопрос – а на хрена мне все это надо? В смысле не лихое изничтожение оккупантов, а повышенный интерес к их имуществу. О-о-о! Просто я знал, что именно входит в стандартное материально-техническое обеспечение немецкой дивизии. Наша бригада по сравнению с ними – тьфу! Плюнуть и растереть. Одних пулеметов у фрицев было чуть не в десяток раз больше, не говоря обо всем остальном. А там ведь еще и автомобили, и тягачи, и броневики, и артиллерия. Так что в прямом бою мы им не противники. Но вот как камушек в сапоге можем столько неприятностей доставить, что мама не горюй!
Поэтому, узнав из допроса пленных (еще тех, которых вместе с пулеметом «благородия» захватили) о наращивании запасов всех этих ништяков, я впал в экстаз, и во мне моментально проснулся махровый хапуга. Ведь немчура для прорыва нашей обороны столько всего завезла, что аж ладошки потеют. Но в свете предстоящих событий (то есть будущей капитуляции) сейчас о прорывах и речи быть не может. А то бы они поперли, даже невзирая на сопротивление эшелонированной обороны фронта и поддержку нашей корабельной артиллерии. Только вот не срослось у них…
И тут возникает вопрос: это что же – всю завезенную прелесть фрицы потащат обратно? Ну уж нет! Как говорил один страдающий от безденежья потенциальный король: «Ни один враг не осмелится преступить мои границы, не заплатив соответствующей мзды!»
И то, что будут снимать с Германии по контрибуции, это дело будущего. Но вот прямо сейчас у меня будут все шансы разжиться необъятной халявой. Правда, для этого были лишь предварительные задумки, и еще неизвестно, как командование дивизии отнесется к моим запросам, но подготовку мы вели плотную. За эти дни, после высадки, успели организовать места засад по маршрутам будущего отхода немцев. Заминировали два моста. Заложили мины на железнодорожных путях. Так что у нас почти все готово, и мы с радостью предоставим немцам выбор – либо поделиться нажитым, либо прорываться, теряя людей и то самое нажитое. Причем прорываться исключительно пехом (про подготовленную к уничтожению «железку» я уже говорил).
Дело осталось за малым – убедить Роберта фон Коша в том, что это хорошая сделка. Ведь после объявления о капитуляции часики начнут тикать. Просто мне исторически подкованный Жилин рассказывал, что, когда в Компьенском лесу подписывались бумаги, одним из условий был вывод войск с оккупированных территорий в течение пятнадцати дней. В реальной истории про Россию разговора не было. Но в этот раз мы не вышли из войны (почему, собственно, Антанта и признала Советское правительство), так что пятнадцатидневный срок распространится и на нас. Но главное, что противник не сможет заявить нашему правительству – дескать, ваши войска продолжают стрелять и всячески мешают выводу сил. Угу – фрицы, дурачки, сами нас объявили бандитами, не имеющими отношения к регулярной армии. Вешать обещали без суда и следствия. Вот теперь и хапнут полной ложкой, за столь вопиющую недальновидность.
Просто пешком, да еще и отягощенные имуществом, за это время немцы просто не успеют уйти. Так что теперь мы проводим удаленную ревизию будущих трофеев и ищем выход на фон Коша. Он ведь уже довольно пожилой (все-таки шестьдесят два года) и, по логике, особо упорствовать экспроприации не должен. Все равно хоть какая-то дальнейшая карьера генералу не светит.
Но если дедушка упрется, то сменим переговорщика. Хотя очень бы не хотелось раньше времени светить такой удобный способ решения проблем, как винтовка со снайперским прицелом…
Только все это дело ближайшего будущего, а ныне, буквально за час вызнав интересующие вопросы у унтера, я под занавес подытожил:
– Ну все, камрад. Сейчас тебе дадут воды и накормят. А мы пока займемся перепроверкой твоих слов у обер-лейтенанта. И если выяснится, что ты нигде не соврал, то будем считать, что жизнь и свободу заслужил.
Келлер, облегченно вздохнув, убедительным тоном ответил:
– Богом клянусь, в моих словах не было ни грана лжи. – После чего, помявшись, продолжил: – Осмелюсь напомнить, что господин обер-лейтенант не является интендантом и может не знать всех наших нюансов. Как я уже говорил, господин обер-лейтенант просто был в гостях у нашего господина лейтенанта.
Я отмахнулся:
– Разберемся.
И дал знак охране увести одного и предоставить второго пленного.
Летеха, невзирая на молодой возраст (а может быть, и благодаря этому), оказался довольно дерганым и скандальным. Ему не нравилось сидеть с мешком на голове, ему не нравилось обращение, ему не нравилась обстановка и ему не нравились мы. Высказав претензии, он гордо отвернул голову, но момент пика демонстрации варварам тевтонского духа сильно смазала оса, которая жахнула обера куда-то в район губы. Тот коротко вскрикнул, схватившись за физиономию, а я спокойно предупредил:
– У вас есть еще минута для того, чтобы начать отвечать на вопросы. В противном случае эта оса вам покажется райской бабочкой.
Фриц не стал дергать смерть за усы и, сочтя, что несгибаемость он показал достаточно хорошо, внял предупреждению. После чего допрос прошел почти так же, как и с унтером. Ну если не считать долгих многозначительных пауз перед ответами, высокомерных взглядов и общей брезгливости, не сходящей с лошадиной физиономии пленника. Потом в нем что-то опять переклинило, и он уперся. Мне это быстро надоело и, кивнув нашему контрразведчику на офицера, я приказал:
– Займитесь.
А сам ушел обедать.
После моего возвращения обер-лейтенант выглядел несколько непрезентабельно. Но зато пел соловьем. Ну а когда мы закончили, и Нетребко поднял брови: дескать, «что с ним делать дальше?», я лишь мотнул головой в сторону оврага. Ну а что еще? Немчик из пруссаков. Достаточно молодой, чтобы к следующей войне дослужиться до полковника. Плен он не простит. И на фига нам в будущем нужны настолько злобные противники, да еще и с огромной личной неприязнью? Так что – в овраг…
Зато теперь мы достаточно хорошо знаем обстановку. И не только по складам, так как лейтенант служил офицером при штабе полка. Грамотным офицером, знающим и памятливым – вон на карте сколько новых пометок появилось. И общими сведениями он обладал довольно неплохими, поделившись обстановкой в Киеве, откуда приехал буквально две недели назад.
Мельком глянув вслед уводимому офицеру, я закурил, размышляя о бренности всего сущего, но был прерван стоящим рядом контрразведчиком. Он, глядя туда же, куда и я, внезапно спросил:
– Скажите, а это было обязательно?
Тяжело вздохнув, ответил:
– Тарас Григорьевич, как вы заметили, во время допроса я коснулся нескольких чисто философских моментов. И в частности, спросил у обер-лейтенанта, как он относится к трудам Артюра де Гобино и Хьюстона Чемберлена.
Нетребко удивился:
– И что? Я тоже о них слышал. Но мало ли какие течения в Европе бывают. Тем более что тот француз-основоположник, насколько я помню, умер еще в прошлом веке. Про англичанина не знаю, вроде жив… Только какое отношение они могут иметь к этому немцу?
Уважительно покосившись на бригадного контрразведчика (вот что значит образованный человек!), я пояснил:
– Вы о расовой теории просто слышали, а вот лейтенант отозвался о ней в превосходной степени. – И предупреждая дальнейшие вопросы, продолжил: – Просто я умею экстраполировать, поэтому с уверенностью скажу, что со временем в Европе это «учение» займет все умы и из теории превратится в страшную практику. Когда людей начнут уничтожать просто за неправильную форму черепа или за неверную национальность. Как расово неполноценных. Поэтому я предпочитаю давить эти чайники, пока они еще не выросли до паровозов. И если вам интересно, позже могу подробнее осветить тему.
Несколько выбитый из колеи контрик кивнул:
– Конечно, интересно!
А я подумал, что надо бы для всей бригады (а потом не только для бригады) дать пояснения пагубности расовой теории. Заодно и про арийцев пояснить. Чтобы западники не особо перья распушали. Публицистов к этому делу подключить. А то Жилин мне пояснил, что первые нацисты уже не просто вылупились, а сдохнуть от старости успели (именно от Седого я про того француза узнал), а у нас никто и не чешется. Иван считает, что пока не до этого, но я думаю, что время упускать нельзя. Уже сейчас надо людям рассказывать, какие там на Западе нас «друзья» ожидают…
Но тут, сбивая философский настрой, к нам присоединились появившиеся из оврага бойцы, и мы пошли в сторону штабного навеса. К слову сказать, допросы проходили сильно в стороне от общего расположения, и сейчас, идя эти пятьсот метров до своего места, я переговаривался с Нетребко, попутно обдумывая свою антинацистскую речь. Обдумывалось плохо, и в конце концов решил подключить к этому делу комиссара. Вот уж кто умеет нужные слова подбирать…
Правда, проходя мимо усаженной в теньке первой роты второго батальона, у которой сейчас проходила проверка знаний уставов, с улыбкой убедился, что косноязычных у меня в принципе нет. Вон как доходчиво сержант объясняет статьи армейского закона. Образно да с выдумкой. Тут и Петр Первый бы заслушался.
Кстати про уставы. В строевом и гарнизонном было довольно мало изменений. А вот дисциплинарный и внутренней службы (к которым я конкретно приложил руку) поменялись кардинально. А так как они наконец-то были утверждены и даже распечатаны, то бойцы их активно изучали. По правде, там еще дописывать и дописывать, но основы положены. Во всяком случае, для общевоинских уставов. И что характерно, тяжелее всего приходилось офицерам. Переучиваться оно ведь завсегда тяжелее, чем просто учиться. Но ничего – справятся.
Да и общий настрой в бригаде мне нравится. Новенькие из народа вполне себе осваиваются. С офицерами несколько сложнее, но тоже неплохо. Судя по донесениям, из полутора сотен всего пятеро пока так толком и не прижились. Надо будет сегодня их собрать и поговорить. Вспомнив об этом, я вздохнул, тихонько выругавшись под нос. Мля… хоть молоко требуй за вредную работу отцом-командиром. Ну а что – царям значит можно (во всяком случае, так Бунша говорил), а я что – рыжий?
С другой стороны, особо жаловаться тоже не след. Парни в погонах оказались достаточно адекватными и хорошо чующими обстановку. Вон, позавчера один боец со значком поручика заметил, что моя бригада в некотором роде является заповедником для офицеров. То есть местом, где к ним относятся без подозрения и предубеждения. Отталкиваясь в отношениях на службе лишь от личных качеств, а не от бывшей классовой принадлежности. И я с ним согласен.
Конечно, очень хотелось, чтобы во всей создаваемой РККА было так же, но осознавая отношения простого люда к дворянам вообще и к офицерам в частности, я понимал, что вряд ли это получится. «Своими», в большинстве частей нашей армии бывшие «благородия» точно не станут. Их услугами будут пользоваться, но дистанция точно не исчезнет. Ну или исчезнет лет через десять, когда в войсках не останется тех, кто собственной мордой ловил отношения «золотопогонников» к солдатам. Да и сами офицеры к тому времени уже эволюционируют из «держиморд», «сатрапов» и «золотопогонников» в обычных военнослужащих Красной армии. Но это все дела будущего, а в моем «заповеднике гоблинов» уже сегодня все должно быть нормально. Поэтому с «не прижившимися» обязательно надо поговорить.

* * *

Только вот все планы сломало долгожданное, но от этого не менее неожиданное радиосообщение о начале переговоров с немцами. «Маркони» появился, когда я втолковывал комиссару наиболее мерзкие последствия расистской теории, и Кузьма даже не сразу понял, что произошло. Зато, когда второй раз перечитал содержание послания, чуть не подпрыгнул и, подняв на меня радостно округленные глаза, прерывающимся голосом спросил:
– Так это что? Получается, что всё? Или как? Тут ведь только про перемирие пишут…
Меня Иван еще в Москве просветил о возможном развитии событий, поэтому сейчас я просто повторил слова председателя СНК:
– Я же тебе говорил, что все произойдет очень быстро. Думаю, до конца недели перемирие перерастет в капитуляцию. Ведь фрицы еще в августе хотели прекращения огня. Хотя бы временного. Но Антанта выкатила условия, одним из которых было отречение кайзера Вильгельма. Людендорф тогда их охарактеризовал как «неприемлемые». Ну а сейчас, видимо, немцы дозрели…
Закуривший Лапин на какое-то время замолк, а потом, сграбастав лист с текстом, решительно сказал:
– Так. Надо собрать партактив и донести новость до людей.
Я кивнул:
– Давай. У меня сейчас тоже дел до горла.
А когда комиссар убежал, я, подтянув Буденного, Михайловского и Матвеева, сел писать письмо Кошу. Точнее: командиру пятнадцатой дивизии ландвера генерал-лейтенанту Роберту фон Кошу.
Только вот не подумайте, что это был аналог послания запорожцев турецкому султану. Даже не рядом. Это было корректнейшее послание с предложением о встрече, в связи со сложившейся для немцев обстановкой. Ну и о поиске возможных путей решения выхода из этой ситуации. При этом, как культурный человек, не стал сразу грубо писать «бабки гони!», а дал лишь легкий намек на наши желания.
Правда, начальник штаба, наш штатный монархист, недавно переквалифицировавшийся в большевики, осознав озвученные мною желания, в очередной раз возразил:
– Чур Пеленович, это абсурд. Ни один командир подразделения на подобное не пойдет. Даже у турок… А здесь не турки, тут немцы. Это же какой урон офицерской чести?! После подобного, если и застрелишься, то репутацию не спасешь. То, что вы хотите предложить – немыслимо!
Я усмехнулся:
– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Так что все мыслимо! И ваши слова, Игнат Тихомирович, имели бы резон еще вчера. А сегодня уже нет… Через несколько дней переговоры о прекращении огня перетекут в переговоры о капитуляции. И Кошу, за спасенные солдатские жизни, благодарные немецкие демократы еще и памятник поставят!
Правда, переубедить Матвеева все равно не получилось. Ну да война план покажет. А сейчас письмо было помещено в конверт из плотной бумаги, прошито нитью и залито во всех положенных местах сургучом, на который шлепнули печать для депеш. Солидный такой доку мент получился.
О способе доставки послания вопросов тоже не возникало. Накормленный, напоенный, связанный и с мешком на голове Михель Кёллер, тихо потея от неизвестности, сидел в тенечке, ожидая решения своей судьбы. Изначально у меня были мысли насчет какого-нибудь офицера, но и унтер в данном случае вполне подойдет. Тем более что офицера еще надо где-то ловить, а Кёллер вот он, прямо под рукой. Да и складской работник такого ранга вполне может быть приравнен к среднему комсоставу. Во всяком случае, по уровню авторитета среди знающих людей. Тем более что с непосредственным начальником у Кёллера вполне нормальные отношения. А этот лейтеха-интендант имеет прямой выход на штаб дивизии.
Так что пока я проверял, хорошо ли прилип сургуч, унтер-офицер был доставлен пред ясны очи командира. Оптимизма за время подкустового сидения у немца не прибавилось. Скорее даже наоборот. Поэтому для начала пришлось пленного успокоить:
– Как я и обещал – мы тебя отпускаем. Более того, наши люди довезут тебя практически до того места, откуда взяли.
В глазах кладовщика загорелась надежда, и я продолжил:
– Но ты должен будешь передать этот пакет своему командованию. Предназначается он Роберту фон Кошу. Вашему командиру дивизии. Понятно, что непосредственно к нему ты не попадешь. Но вот передать письмо через своего непосредственного начальника вполне сумеешь.
Собеседник с опаской покосился на конверт, поэтому пришлось дополнительно пояснить:
– Тут не набор оскорблений. Здесь приглашение к переговорам. Дело серьезное, касающееся жизни ваших солдат, поэтому вопрос: ты выполнишь порученное тебе задание?
Унтер вытянулся:
– Яволь, герр офицер!
Я кивнул и, протягивая пакет, сказал:
– В таком случае проверь целостность печатей и распишись в журнале о получении.
Кто-то, возможно, удивится – на хрена его роспись-то нужна? Но тут дело в общей законопослушности немцев. У них в глубине организма заложена охрененная тяга к орднунгу (читай – страх перед устоявшимися правилами), и после заполнения строчки в журнале Кёллеру даже в голову не придет втихаря выкинуть опасное послание. Потому как это уже не просто писулька от врага, а официальное письмо, за которое он лично расписался. Причем ключевыми тут являются слова «расписался» и «лично».
В общем, после оставления автографа фриц был отведен в сторонку, а я, повернувшись к вызванному Журбину, приказал:
– Немца в люльку мотоцикла. Мешок на голову. Отвезти до места. У буденновцев уточнишь, где именно этого фрукта взяли. Судя по тому, что они на карте показывали, это километрах в двадцати отсюда. Но везите не по прямой. Покрутитесь немного, чтобы он расстояние не прикинул, а то мало ли что…
Давно не стриженный Журбин (всеми кудрями, усами и чертами лица удивительно похожий на Сидора Лютого из «Неуловимых»), кинув ладонь к панаме, ответил:
– Есть! Сделаем в лучшем виде!
А я попенял вдогонку:
– И в порядок себя приведи, а то скоро косы можно будет заплетать.
На что Ванька, хитро блеснув взглядом, лишь кивнул, а меня очередной раз посетила мысль, что без начальственного ора (или шипения) на некоторые командирские пожелания народ с легкостью забивает. И этот ухарь по доброй воле точно стричься не станет. Максимум особо длинные локоны уберет, чисто формально выполнив приказ, и на этом успокоится. С другой стороны – пусть его. Санслужба у нас налажена хорошо, вшей в бригаде почти нет, а у Ивана зазноба в наличии, так что чуб парню просто необходим.
От размышлений о фасонах причесок меня отвлек Буденный. Присаживаясь рядом и закуривая, Семен задумчиво почесал гладко выбритый подбородок:
– Ну что, командир, думаешь, придет германец на встречу? И не слишком ли много мы хотим?
Щелкнув зажигалкой и последовав его примеру, рассудительно ответил:
– Придут обязательно. А вот насчет всего остального… это уж как повезет. Ну а касательно наших желаний, это ведь как в обычном торге: хочешь получить потребное – проси больше.
– Дык они ж охренеют от наших запросов и сразу пошлют. Чё тады делать станем?
Я вздохнул:
– Тогда план «Б». Воевать начнем. И в листовках пояснять фрицам, почему они вместо скорой дороги домой вынуждены умирать за какое-то уже никому не нужное барахло.
Семен фыркнул:
– Эт пулеметы – «барахло»?
– Угу. Вот на черта дембелю пулемет в Германии? Или патроны? Или шинели с котелками да касками? – Задумчиво поглядев на стрельнувшую плохим табаком папироску, я продолжил: – Поверь, солдатам за годы войны все армейское обрыдло до невозможности. У них одна мечта – в цивильное побыстрее переодеться да с девкой фигуристой замутить. И если офицерье из-за каких-то сапог или ложек будет подвергать эту мечту опасности, то ведь их и на штыки поднять можно. Кто там потом в бардаке капитуляции станет разбираться в причинах гибели комсостава?
Буденный крякнул:
– Ну, ежели так смотреть…
Я кивнул:
– Вот так и смотри. За последний месяц на Крымском фронте было три факта «братания».
Казак удивленно вытаращил глаза, и я быстро поправился:
– Э-э-э… в общем, хрен его знает, как это действо наших пропагандистов правильно назвать, но немцам оно преподносилось именно как братание. И там уж комиссары такую агитацию развели, что немчура своих семерых солдат потом арестовала. А скольких не арестовала? А сколько озлобились с этого ареста? Причем отметь – фрицы своих смутьянов даже не расстреляли, как это могло было быть раньше, а просто арестовали. То есть их офицерье чует, что все на ниточке висит. Так что, думаю, особо брыкаться не должны. Тем более что мы не последние фамильные кальсоны с них сдираем. А казенное завсегда ценится гораздо меньше, чем личное…
Собеседник улыбнулся:
– От ведь фря! Тебя послушал, и прямо уверенность появилась. Ты ж и черта убедишь святой водицы испить. Одно слово – характерник!
Если это был комплимент, то он не прошел. Поморщившись, я протянул:
– Сём, вот только ты не начинай! Не надо ходить порочной дорогой Бурцева.
Но Буденный внезапно посерьёзнел:
– Я никак не пойму – чего ты так брыкаешься? Ладно, когда твой малохольный Серега про какую-то аватару речь вел. Вещь неизвестная и людя м незнакомая. Могет даже и обидная… А насчет характерников все знают и все о них слыхали.
Я не удержался:
– И многих ты лично знаешь?
Буденный хохотнул, указывая на меня пальцем:
– Ну, одного точно знаю, – и став серьезным, продолжил: – А как тебя еще назвать? И мозги у тебя уж очень хитромудро варят, да и сам ты словно кошак – верткий, сильный, да при луне видишь будто днем.
Хмыкнув, я возразил:
– Ванька-сигнальщик такое же зрение имеет. Он что – тоже заморочник?
Усач лишь отмахнулся:
– Ты зад с пальцем не сравнивай! Ладно зрение, а все остальное как объяснить? Ведь когда мы первый раз встретились, то думал, что ты самую малость помладше меня будешь. Но теперь что? Сейчас навскидку и тридцати не дашь! Хотя по мозгам точно не вьюнош. Это как вообще возможно? А с волосами что происходит?
Машинально пригладив отросший ежик, удивился:
– С ними-то что не так?
Казак прищурился:
– Они ж у тебя как солома выгоревшая были. А теперь ты темно-русого колера. И это только что касается внешности. Про умения я вообще молчу! Я еще с той атаки, когда ты по лошадям, словно кузнечик, прыгал да трупы германцев вокруг наваливал, неладное почуял. Не под силу такое обычному человеку. А вот как раз про характерников такие сказки и ходят…
С силой проведя ладонью по лицу, я мрачно (пришлось сыграть) ответил:
– Не сыпь мне соль на рану. Я ведь не знаю, чем та старуха меня отпаивала и какие примочки делала. Вон, и наш Айболит обследовал, и в госпитале сказали, что здоров полностью. Только я почему-то ни фига не помню и странные изменения во мне происходят. С другой стороны, чешуей не покрываюсь, рога не растут – уже хорошо!
Буденный убежденно подхватил:
– Во! Я тебе и ране говорил – ведьма то была! Видно, ты ее как-то прищучил да заставил себя лечить. Токмо она из врожденной пакостливости сделала как сделала. Про такое в наших станичных сказаниях тоже есть. Как казак Шульга ведьме ленту шелковую дал, а потом смесь пороха и заговоренной соли ей на гребень сыпанул. Так та его считай со смертного одра вытянула. И жил он опосля этого еще сто лет! Характерником был!
Вид усача с поднятым пальцем был столь забавен, что я не выдержал:
– Да тьфу на тебя!
– Не плюйся! И вообще… – Семен задумался, подбирая слова: – У нас тут несколько новеньких офицериков тебя через это опасаются. Наших казачков наслушались, да взбзднули слегка. Вдруг ты с нечистой силой яшкаешься? Твоя-то матросня ни бога, ни черта не боится, а энти сильно, как ты говоришь – напрягаются.
Я подобрался:
– Уж не та ли эта пятерка, что толком не прижилась в бригаде?
Семен пожал плечами:
– Мабуть, и те. Они у моего Пахома даже спрашивали, заходил ли ты когда-нибудь в церковь? Да и некоторые из новых казачков тоже интересуются…
Ага! Так получается, что Михалыч больше волнуется не за каких-то пришлых офицеров, а за своих конных чубоносителей. Для меня все встало на свои места, поэтому, расслабленно фыркнув, облегченно ответил:
– Сказочные долбодятлы! В общем, этим мракобесам передай, чтобы в ближайшем селе они мне попа предоставили, и пускай он на меня святой водичкой побрызгает. Ну или что там еще надо? Тогда и эти ссыкуны, и твои богобоязненные лампасники успокоятся. – Возмущенно добавил: – Надо же – «нечисть»! Сами они, мля, упыри склизкие…
А про себя подумал, насколько интересно народное сознание играет. Не верить в Бога сейчас прямо тенденция. Но вот интересная штука – в Творца не верят, зато в колдовство, заговоры, привороты и прочую чертовщину верят сразу и безоговорочно. Среди матросни такого поменьше, зато у остальных присутствует в полном объеме. Это мне, который был октябренком, пионером, комсомольцем и даже в нежном детстве смотрел фильм «Тучи над Борском», все эти заморочки смешны. Но необходимо учитывать нынешние настроения людей. Тем более что мне все равно, а волнующуюся часть бойцов это успокоит. Ведь даже тех, кто явно не волнуется, все равно глубоко внутри грызет червячок сомнения.
Так что обязательно надо будет действо с попом совершить. Построить бригаду, и чтобы он меня прилюдно… как это… Во – окропил! И печеньку церковную дал. А потом комиссар речь скажет. Ну и я добавлю. Особенно если падре перестарается и намочит Чура слишком сильно.
М-да… как-то мы этот момент вообще упустили. Ведь новеньких в отряде реально много, так что антирелигиозная пропаганда – это хорошо, только вот нюансы учитывать тоже надо. Из-за этого промаха пару секунд я даже обдумывал мысль завести себе штатного бригадного священника, но потом отверг ее. Тут ведь перебор тоже не айс. Поэтому вполне достаточно будет, если командир на глазах у всех войдет в церковь и на него там выльют ковшик святой воды. Во всяком случае, слухи (как я понял, особо упорно циркулирующие среди казаков) прекратятся. Пусть я даже в их глазах останусь колдуном, но не зловредным, а наоборот – для своих со всех сторон положительным. Те, кто с нами давно, об этом и так знают, так что теперь надо пройти церемонию «освящения» и для свежеприбывших.
Поделившись этой мыслью с Буденным, получил его полную поддержку. А потом, отставив мистику, мы опять перешли к конкретике будущих переговоров. Точнее, к обсуждению мероприятий по предотвращению нашего захвата прямо на месте встречи.

* * *

Поляну (в прямом смысле этого слова) мы организовали со всем тщанием. Брезентовый шатер. Большой раскладной стол. Походные стулья. На столе довольно приличный посудный чайный набор. Автоматчики охраны встали по местам. Дальние и ближние дозоры выставлены еще с темноты. Броневики на возможных путях отхода замаскированы. Ковпак, лично (!) раздувший самовар, еще раз окинув взглядом получившийся натюрморт, удовлетворенно кивнув сам себе, скрылся в кустах.
Можно спросить, а при чем тут Сидор Артемьевич? О! Еще как при чем! Это ведь он со своими людьми все эти ништяки добыл. Да и вообще, с тех пор, как я его поставил начальником трофейной команды бригады, так у меня совсем голова не болела относительно пополнения самых разнообразных припасов. Ковпак поднял это дело на недосягаемую высоту.
Проводив взглядом исчезнувшую за листвой фигуру, я лишь головой покрутил. Блин! Потрясающий человек. Вот что я о нем раньше знал? Что был такой достаточно мелкий партийный деятель, который во время войны, собрав партизанский отряд, вдруг раскрылся как непревзойденный гений маневренной войны в тылах противника. При этом все мои знания были почерпнуты из одноименного фильма. Ага… только вот Жилин, узнав о нашей встрече, дополнительно просветил о личности Ковпака. А я понял, что во время Отечественной все произошло ни хрена не «вдруг».
Просто пожилой (к началу войны ему было далеко за полтинник) Сидор Артемьевич молодость вспомнил. И там было что вспомнить… Участник Брусиловского прорыва в Первую мировую. Два креста. Потом год (год!) партизанил по Украине. После чего (па-бам!) влился в чапаевскую дивизию, со временем став начальником трофейной команды. При этом вовсе не надо путать трофейщиков, которые на поле боя с трупов оружие и ценные вещи собирают, с тем, чем занимался Ковпак. Его подразделение белых казаков разоружало! То есть это был такой мини-спецназ того времени, который обеспечивал чапаевцев оружием, боеприпасами, продовольствием и вещами сверх положенных норм. Причем действующий под постоянной опасностью боестолкновений во вражеском окружении. Да что там говорить, если большинство пулеметов в дивизии были добыты именно трофейной командой! А все потому, что Ковпак и с людьми говорить мог, и нюхом обладал просто фантастическим. Я уж про боевые навыки молчу… Вот поэтому и стал он в итоге дважды Героем Союза да орденов имел до пупа. Так что в сорок первом его удача появилась вовсе не на пустом месте.
И теперь этот человек в моей бригаде, да на подходящей должности! И уже сейчас владеет такими замашками знатного хомяка, что переплевывает даже комбрига. Да взять хотя бы этот чайный набор! Подняв чашку, я посмотрел на голубую роспись фабрики «Мейсен» и усмехнулся. Вот мне бы в голову не пришло подобное затрофеить. А Сидор все предусмотрел. Поэтому фрицев будем встречать со всеми понтами.
Кстати, насчет фрицев. Вчера у нас была встреча посыльных, которые договорились о времени и месте переговоров. Также обговорили состав охраны. Как я и предполагал, фон Кош личным вниманием нас не почтит. Зато будет его начальник штаба. Генерал-майор фон Дальциг. Ну а мне это было как-то по барабану. Мы люди не гордые, и мне плевать, кого именно ломать нашими условиями. Главное, чтобы все сработало…

Германцы подтвердили свою пунктуальность, появившись точно к назначенному времени. Сидя на стуле, я наблюдал, как вдалеке на дороге появился легковой автомобиль, за которым следовало три десятка (оговоренное количество) всадников. А тех в свою очередь подпирал броник. Построение было несколько не логичным, но, судя по всему, генерал не захотел глотать пыль за кавалеристами, и поэтому, наплевав на безопасность, поехал впереди всех. С другой стороны, кроме нас им тут некого бояться, а так как они едут именно на переговоры с чуровцами, то и разведку можно вперед не пускать.
Хотя пешая разведка у них была, была. Минут двадцать назад парни из секрета их засекли. Засекли, позвонили по полевому телефону группе усиления, и уже те, находясь далеко в стороне, пустили красную ракету. Но и это укладывается в наши расчёты (хотя и не входит в рамки предварительных договоренностей). Только вот и мы эти договоренности нарушили где только возможно, поэтому сильно огорчаться не будем.
Тем временем, оставив броневик и всадников на дороге, автомобиль свернул к поляне с нашим шатром. А потом из него вышли двое. Постарше (фон Дальциг) и помоложе – полковник фон Вебер. Но что это Вебер, я узнал, когда мы стали представляться друг другу. При этом полковник был в обычной фуражке, зато генерал щеголял в кожаном шлеме с заостренной пимпочкой.
Когда все расселись, генерал поставил свой пикхельм на стол и скрипучим голосом поинтересовался, с чего бы вдруг мы вообще решили затеять переговоры? И что, собственно говоря, означают те намеки, что сделаны в первом письме? Любезно улыбаясь, я дал развернутое пояснение наших хотелок. Тут у немецких представителей приключилась цветовая дисгармония. Полковник побледнел от злости и так сжал перчатки в руке, что они заскрипели. Генерал же, наоборот, стал красным, словно свежесваренный рак, и, обведя нас налитыми глазами, по-военному прямо отрубил:
– Это немыслимо! И неслыханно! Столь наглые требования вы можете засунуть себе в задницу! Никогда еще…
Улыбнувшись еще любезнее, я его прервал:
– Не выйдет. Ваше предложение невыполнимо, ибо там уже лежат диплом о высшем образовании и мечты о счастливой жизни.
А пока фоны пытались переварить мой ответ, расстелил перед ними карту. Хорошую немецкую карту. После чего предложил:
– Посмотрите сюда, господа. Тут отмечены мосты, шоссейные и проселочные дороги, а также железнодорожные пути. И теперь послушайте, почему у меня есть уверенность, что в мою маленькую задницу больше не придется ничего складывать.
Ну и вывалил им наши замыслы относительно возможностей прохода дивизии хотя бы до крупной узловой станции. Под конец, ткнув в значок одной из станций, подытожил:
– Тем самым большую часть обоза вам придется оставить еще вот тут, так как движение железнодорожным транспортом станет невозможным. Так же в результате постоянных засад и минных ловушек вы потеряете еще какую-то часть автомобильного и гужевого транспорта. Про потери личного состава я даже не говорю. При этом каждый день в дивизии будут появляться листовки с объяснениями, почему уже на пороге окончания войны простые немецкие парни должны гибнуть один за другим. И главное – за что?
Генерал поглядел на карту, пожевал губами и выдал:
– Судя по вашей наглости, вы знаете несколько больше, чем известно нам…
Я кивнул:
– Да. Именно поэтому вообще была затеяна эта встреча…
Ну а потом пояснил, что ожидается то, о чем давно все думали. То есть капитуляция. И сроки вывода войск с захваченных территорий будут довольно ограниченными. И если вдруг по каким-то причинам немецкие войска не успеют в них уложиться, то перестанут считаться комбатантами, превратившись в обычных вооруженных бандитов. Со всеми вытекающими последствиями. Самих сроков я не назвал, просто присовокупив:
– И по результатам нашего разговора мы начнем действовать. В любом случае вы уйдете налегке. Другой вопрос – как это будет происходить? С комфортом, в эшелонах и очень быстро, либо пешком и под постоянными обстрелами. Именно поэтому, не желая лишних жертв, я с вами и говорю…
К этому времени визави уже окончательно сравнялись в цветовой гамме (а то они в процессе беседы еще несколько раз меняли цвета), и начался нормальный разговор. Нет, немцы еще быковали, не верили, сомневались и выгадывали. Но договорились. Правда окончательное решение будет принято только после того, как мои слова будут подтверждены переговорами во Франции и приказом об отходе из Германии. До этого момента просили железку не портить и обязались ничего не вывозить заранее. И еще намертво уперлись насчет артиллерии и кавалерии. Дескать, оставлять пушки не позволит офицерская честь, что это всегда считалось крайне позорным (про снаряды, кстати, разговора не было). Ну а лошадей не оставят сами кавалеристы. На том предварительные беседы и завершили.
Буденный, после отъезда офицеров, выглядел полностью офигевшим, а я, сразу не врубившись, почему у него настолько ошарашенный вид, пихнул Семена в плечо:
– Да не парься ты! По нескольку орудий каждого калибра я с них все равно выжму. Тем более что боеприпасов к ним оставляют – море. А нам еще Краснова бить да «небратьев» вразумлять.
Но оказалось, что казак завис из-за другого. Очнувшись после моего толчка, он выдал:
– Чур! Твою мать! У нас что – получилось? Не… твою мать! Не может быть! Поверю, только когда это все это руками лично пощупаю. Но как? Как?! Как ты им так голову заморочил, что эти два «фона» с тобой согласились?! Я ведь до последнего сомневался! Да и сейчас…
Глядя на перевозбужденного усача, я лишь ухмыльнулся:
– Да фигня война. Просто я им сделал предложение, от которого они не смогли отказаться. Тут главное правильно подобрать время и аргументы. И ты такому научишься! Хотя о чем я? Уже научился!
Это я вспомнил ответ Семена нервному полковнику. Фон Вебер тогда несколько удивился какому-то несколько нерусскому подходу при ведении переговоров. А идеологически испорченный мною Буденный, расправив усы, неожиданно пояснил, что скинутая народом царская «элита» несколько сотен лет сдерживала порывы души граждан России. И что отныне никакого ложного «великодушия» за свой же собственный счет у нас не будет. То есть из поверженного противника станем вытряхивать все, вплоть до исподнего, полностью принимая истинно европейские понятия ведения войны. Будущий маршал говорил это совершенно искренне, так как его казачья душа, взращенная на сказаниях о «дуванах», всем сердцем восприняла мой постулат, что война должна приносить прибыль.
Фрицы тогда впали в некоторое замешательство, а я, для усиления эффекта, ощерился как можно похабнее. Оскал получился кривеньким, так как вспомнился мне один француз еще из той жизни, встретившийся в аэропорту Триполи. Он посчитал меня за испанца, поэтому болтали мы будто земляки. И что-то вдруг разговор коснулся русских. Лягушатник вскользь заметил, что к русским относится с презрением, считая их за полных лохов. А на мое удивление пояснил: дескать, еще в восемьсот четырнадцатом году русские имели все возможности полностью разграбить Париж, но не сделали этого. Да и потом на протяжении всей истории только подтверждали свою лоховатость. Именно поэтому нормальные люди (сюда он относил всех европейцев и частично американцев) их презирают, держа за деревенских дурачков.
Ну а я для себя понял, что все эти благодарности «за освобождение» или «за спасение», щедро политые русской кровью и озвученные на самом высоком уровне, яйца выеденного не стоят. Уж очень превратно простые западные люди воспринимают постоянную халяву с нашей стороны. Но теперь все изменится. Благо Жилин придерживался тех же взглядов, и можно с уверенностью сказать, что отныне за любое наше телодвижение будет браться полная плата. С лихвою. Что мы в общем-то сейчас и продемонстрировали.
А пока мы возвращались обратно, на фоне общего возбуждения меня постоянно терзала мысль об упущенных возможностях. Я имею в виду, что сейчас и конкретно на этой дивизии мы наваримся. Думенко и Пархоменко, действующие севернее, тоже своего не упустят. Но вот насчет остального добра, которое сейчас активно переправляется с Малороссии в рейх… Вот как подумаю, аж кошелек сжимается! Но главное, что и помешать этому невозможно. Просто нельзя объять необъятное, и если мы уйдем в глубокий рейд, начав чихвостить фрицев в районе Киева (чтоб наверняка), то толком все равно ничего не получится. Во всяком случае, трофеи не вывезешь. Там нас и немцы, и гайдамаки гонять начнут. Так что уж лучше синица в руках… Хотя, конечно, жаба душит. Но тут утешает одно – через совсем небольшое время все сторицей компенсируется. Когда репарации с поверженного врага станем получать. Конечно, кроме продуктов. Их германцы точно сожрать успеют. Но продукты мы можем и закупить, а вот трофейные заводы нам точно пригодятся…

Глава 8

После вполне удачного завершения первого раунда переговоров, когда я уже чуть не наяву грезил несметными дивизионными богатствами армии кайзера, немцы неожиданно повели себя как последние колхозные проститутки. Вернее, как – два дня была тишина. Ну, это нормально. Наверняка «партнеры» взяли паузу для осознания моих хотелок и смирения с горечью потерь. Единственно, что удивило и насторожило, так это радио от штаба фронта, в котором говорилось о том, что наша разведка засекла вывод нескольких вражеских подразделений с линии соприкосновения куда-то в тыл. Я было напрягся – а ну как фрицев жаба заела, и они вместо сдачи имущества решились на обширные контрпартизанские мероприятия? Тем более что с их стороны снялось до двух батальонов. А это весьма серьезно. Но мои ребята никого не засекли, поэтому все успокоились в ожидании дальнейших действий германцев. И эти действия последовали. На третий день к месту оговоренной встречи прибыл на бричке важный ефрейтор (и это после генералов да полковников!) и, передав пакет дозорным, чинно упылил обратно.
Еще через два часа пакет был доставлен мне. Вскрыв конверт, я прочел послание и крякнул. Стоявший рядом Буденный нетерпеливо пихнул командира в бок:
– Ну что там? Не томи!
Пожав плечами, ответил:
– Если вкратце, то нас послали на х**.
Семен, выдав неопределенный артикль «мля…», забрал у меня бумагу и, сунув ее Бергу, затребовал:
– Читай. И сразу переводи!
Пока барон с выражением озвучивал написанное собравшимся вокруг краскомам, я, молча закурив, пытался обдумать случившееся. Блин! Вот просто непонятно, с чего это фрицы настолько оборзели? Ведь так хорошо все начиналось… Или они бессмертными себя почувствовали? Опять-таки нас обозвали нехорошо. Вот прямо так и написали, что немецкое командование не ведет переговоров с бандитами. Интересно, а когда в первый раз говорили, их ничего не тревожило? Или мы «бандитами» становимся в зависимости от настроения германского генералитета?
Реакция моих командиров тоже была недоуменно-матерной. И если комбаты ограничивались небольшими загибами, то Буденный, не сдерживаясь, выдал от всей души. Я же, не особо обращая внимание на поднявшийся гомон, пытаясь поймать какую-то ускользавшую мысль, уставился на зажатую в пальцах папироску и, глядя на дым, озвучил:
– Чего же у них такого произошло, что они настолько осмелели?..
И тут умница Михайловский выдал:
– Может быть, германцы нам просто не поверили? – а поймав мой взгляд, продолжил: – Они ведь не знают наших возможностей! Вот и не поверили в то, что мы можем осуществить свои угрозы. Тогда и снятые с фронта войска сюда хорошо вписываются. Из них немцы на всем пути отхода, в ключевых точках создадут швертпункты для контроля, и в общем-то все…
Я, ободренный подсказкой, подхватил:
– Точно! Наверняка они считают, что мы можем контролировать километров тридцать-пятьдесят территории. И уйдя на это расстояние, фрицы спокойно поедут дальше уже без всяких помех. И даже если мы подорвем все, о чем говорили, то это дистанция одного, ну пусть двух пеших переходов. Так что сбитые ноги солдат вполне хорошая компенсация сохраненным дивизионным запасам. Ну а дивизию на марше только самоубийца станет атаковать…
Комиссар осторожно вклинился в образовавшуюся паузу:
– И что?
Ухмыльнувшись, я ответил:
– Как что? Все нормально. Противник несколько недооценил наши силы. Если они думают, что, взяв под усиленный контроль станции в Самохино, Дербеневке и Тихом Логу да пустив патрули вдоль железки, заживут хорошо, то они ошибаются. Мы ведь уже все, что надо, заминировали. И провода вывели так, чтобы подрывники не попадали в зону действия контроля. С расстоянием немцы тоже ошиблись. Почему-то им не пришло в голову, что мост за Елинками тоже легко взлетит на воздух.
Пташкин, на котором и висело все саперное дело, возбудился:
– Что, там рвать прямо полным зарядом? Чтобы быки снесло?
Пришлось притормозить пироманьяка:
– Э-э-э… Нет! Он нам самим еще нужен будет. Бахнуть надо так, чтобы ремонта было недели на две-три, не больше. Можно так сделать? Или там сразу все сдетонирует?
Минер солидно кивнул:
– Можно. Мы же так сразу и обговаривали… Поэтому заряды с этим учетом и заложили.
Я кивнул:
– Ну, вот и хорошо. Жалко, конечно, что фрицы кочевряжиться начали. Ну если они захотели действовать, как в сказке про аленький цветочек, то так тому и быть.
Начштаба заинтересовался последними словами:
– Это как?
Оглядев внимательно слушающих краскомов, я с деланым недоумением пояснил:
– Как же? Разве вы не в курсе – там ведь дочка изначально затребовала себе чудище огромное для утех постельных. А когда папаня возмутился, вздохнула и, сказав, что придется идти длинным путем, попросила привезти ей цветочек аленький…
Сказку знали не все (как это ни странно), но те, кто знал, начали ржать. Пытаясь при этом донести нюансы истории до незнакомых с творением про красавицу и чудовище.
В общем, народ несколько отпустило и настроение у ребят поднялось. Они уже выглядели не растерянными, а боевито-злыми. Ну а когда парни окончательно успокоились, мы занялись работой. Вернее, конкретизацией ранее разработанных планов. Основная нагрузка при этом легла на Пташкина и его бойцов. Хотя и остальные тоже были весьма активно задействованы для охраны и сопровождения саперных групп. Но с охраной все понятно, а пока бывший мичман скрупулезно переносил на карту и записывал в блокнот мои указания. Иногда задавал вопросы:
– То есть на этом участке шесть километров по стыкам малыми зарядами?
– Да. Чтобы на ближних станциях запасов рельсов не хватило для ремонта. А там – пока закажут, пока привезут, пока уложат… В общем, недели на две им развлечений хватит.
Периодически в разговоре принимали участие командиры групп прикрытия, и уже минут через сорок мы закончили. Потом все готовились к выходу, а я составлял длинную радиограмму в штаб фронта. Ну и ближе к вечеру одиннадцать отрядов разъехались по степи в западном, северо-западном и северном направлениях. Лапин, глядя вслед последнему исчезающему за холмами грузовику, вздохнул:
– Надеюсь, все у бойцов получится…
Я даже удивился:
– А с чего бы не получилось? Места знакомые, дороги хоженые, передовые дозоры бдят. Да и небо в тучах. То есть даже с самолета их не засекут. Нормально все будет! И до нужных мест, даже самых дальних, за ночь точно доедут…
Комиссар согласно «угукнул» и спросил:
– Сам-то как считаешь, после подрыва мостов да путей что германец делать станет?
Ухмыльнувшись, ответил:
– Ну уж точно не попрет весь свой скарб на горбу за полторы-две сотни километров. – И после задумчивой паузы продолжил: – Так что правильно Витька Михайловский сказал – они нам не поверили. И очень зря. Но тут я сам дурак. Не раскрыл им всю широту наших замыслов.
Кузьма улыбнулся:
– Ага, как же! Если б им про те же Елинки сказали, тебя бы вообще на смех подняли. Морпехи, конечно, быстрые на ногу, только вот никому в голову не придет, что мы можем на таких расстояниях действовать. – Тут он прервался, оглаживая бородку, безрадостно подытожив: – Единственно, что непонятно: что может помешать германцу просто все сжечь и идти налегке? Ведь ежели сейчас мы все пути попортим, то на них и давить-то нечем… Выходит, все зря было?
Я возразил:
– Вот прям щаз! «Нечем давить». Скажешь тоже! А спокойный проход без засад, артобстрелов и минных ловушек это разве не то, чем можно поманить людей? Ну и конечно же листовки, что на них должны сегодня с самолетов сыпать. Зря я, что ли, радио в штаб фронта слал? Так что немецкие «зольдатен» не просто ничего жечь не станут, но еще и на штык могут поднять отдавшего такой приказ. Поэтому фрицам сейчас предстоит экстренными темпами пройти все пять стадий принятия неизбежного.
Комиссар заинтересовался:
– Каких таких стадий?
На что получил развернутый ответ:
– Самых обычных. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Первый пункт они уже выполнили, прислав ефрейтора с пакетом. Когда до них дойдут сведения о действиях наших групп, в полный рост проявится второй пункт. То есть брызги полетят во все стороны. Но наказать нас им не суждено, поэтому генерал (особенно почитав наши листовки) опять возжелает поговорить. То есть будет торг.
Собеседник удивился:
– Почему «торг»? Мы же вроде все свои желания еще на первой встрече сказали?
Покачав пальцем, я возразил:
– Шалишь, брат! Запомни – наше первое предложение всегда самое лучшее. А уж если оппонент начал выкобениваться, то за ним следует второе. Уже несколько похуже. – И тут же пояснил: – Фрицы вон как орудия зажали. Даже говорить о них не хотели. А теперь придется побеседовать… Вот после чего их и настигнет четвертая стадия – депрессия, за которой неизбежно последует заключительная фаза – принятие. Деваться-то им, один хрен, некуда. Ну… во всяком случае, я на это сильно надеюсь.
Несмотря на общую бодрость интонаций, окончательно убедить комиссара не удалось, и обычно атеистически настроенный Кузьма, совершенно провокационно пробормотав: «Дай-то бог, дай-то бог…», переключился на другую тему, задав вопрос о завтрашних планах.

* * *

На следующий день была тишина. Ну как тишина? Бригада жила обычной боевой жизнью, в основном ведя разведку «на себя», а я планово поехал контролировать «нарушение безобразий» в подразделениях. Поехал, потому что части морпехов были раскиданы на довольно большой площади. Кто возле большого оврага, кто в рощице, кто недалеко от бочажка. В одном месте мы бы тупо все не поместились, да и от наблюдения с воздуха (а немецкие «еропланы» каждый погожий день пытались нас найти) так маскироваться было проще.
После посещения артиллеристов, где Холмогоров, невзирая на одноногость, активно имел своих «богов войны», добиваясь от личного состава виртуозной работы, я двинул к казачкам Буденного. По пути обдумывая мысль о том, как выполнить свое обещание, данное Вадиму Александровичу. Это насчет перевода в Москву преподавателем. И главное, как это сделать, чтобы его не обидеть? Ведь командир он от бога. Надрючивает своих бойцов – любо-дорого посмотреть. Сейчас ведь даже у беляков так не принято, а уж про Красную армию вообще молчу. Но с другой стороны, когда я осторожно и приватно поинтересовался этим вопросом у крепкого парня-наводчика (а они у Холмогорова все крепкие), не слишком ли их давят в плане дрессуры, то получил развернутый ответ. Ухмыльнувшись слегка щербатой улыбкой, артиллерист доходчиво пояснил:
– Ежели мы телиться с развертыванием станем, то вражина с той стороны так е**нет, шо токмо сапоги с кишками по округе разлетятся. Та же х**ня и про свертывание. Про умение быстро поражать цели вообще смолчу. Так шо нехай лучшее Вадим Ляксаныч палкой по хребту науку вбивает, чем из-за какого-то тюфяка нерасторопного да тугоумного гибнуть. Токмо эта…
Парень замялся, но после моего поощрительного кивка продолжал:
– У яго культя от беготни воспаляется. Пока на авто – все нормально. А вот пехом по косогорам бегать уже не очень. А верхом он… не того. Ну дык не кавалерист же, а из морских… Дохтур какие-то притирки дает, токмо они помогают слабо. Он ить полночи стонет. Сдерживается, но мы-то слышим… Так хлопцы яму креслице соорудили. Два человека бегом таскать могут без всякой усталости. Тем паче Ляксеич-то легонький… Дык он прямо криком отказывается так двигаться. Грит: «Енто непремлемо!» Вы уж, товарищ Чур, как комбриг прямо прикажите яму, чтоб не выпендривался. Обчеству-то оно виднее, как лучше, и вовсе это нас не унижает. А ежели какой дурень зубоскалить насчет ентого начнет, дык мы яму живо разъясним неверность позиции.
Артиллерист потер здоровенный кулак, а я чуть позже имел беседу с Холмогоровым. В общем, что сказать? Он по-прежнему везде передвигается на своих двоих (точнее, полутора) ногах. Но вот когда идет выход для отработки навыков, то сразу после высадки из грузовика, для быстрого подробного осмотра позиций, его возят на крохотной двухколесной бричке с тягой в две человечьи силы. И скажу, что весьма лихо возят, ловко форсируя (подхватывая бричку на руки) даже канавы. Но один фиг, инвалида напрягать просто неудобно. Да и насчет Москвы опять-таки обещал… С другой стороны, он вроде уже приноровился, да и где я такого начарта найду? В смысле – грамотных людей, может, и хватает, но вот чтобы так общий язык с подчиненными найти, это надо уметь. Может, права та пословица, что от добра добра не ищут? В общем, отложив решение этого вопроса «на потом», я уже со спокойных душой приехал к казакам.
А там насторожился, потому что в лагере кавалеристов царило какое-то нездоровое оживление. Взяв за ориентир свирепый голос Буденного, раздающийся из-за дальних кустов, двинул в ту сторону. Выехав на поляну, несколько удивился, так как открывшаяся картина была необычна. Там матерящийся Семен охаживал плеткой какого-то бойца. Тот в свою очередь даже не брыкался, молча снося побои, лишь прикрывая ладонями лицо. При этом, судя по всему, экзекуция началась недавно, так как Буденный был весьма бодр, а у парня гимнастерка на плечах и на спине оставалась почти целой. Негромко кашлянув, привлекая внимание, я культурно поинтересовался:
– Эт-то что за хрень тут творится?
Главный казак, услыхав мой голос, злобно отбросив камчу в сторону, рявкнул бойцу (хотя, судя по нашивкам, не просто бойцу, а целому командиру взвода): «Пошел вон, мудила!» и, уже обращаясь ко мне, отдуваясь, выдал:
– От вишь, Чур, какая хня выходит!
Спрыгнув с коня и одернув куртку, я отчеканил:
– Товарищ Буденный, доложите, как положено!
Семен, вздохнув, принял у ординарца фуражку и, шагнув ко мне, вскинул ладонь в воинском приветствии:
– Товарищ комбриг! Мною проводится воспитательная работа среди личного состава!
– Плеткой?
Казак мрачно парировал:
– А тут вариантов немного. Либо нагайкой воспитывать, либо пулей!
Видя, что собеседника уже не трясет, нормальным голосом спросил:
– Так что случилось?
И мне поведали в общем-то банальную вещь. Все началось с того, что дежурный взвод кавалеристов ушел в патруль. Для охвата большей площади взвод был разбит на десятки. И вот один десяток решил заскочить в деревню, «попить молочка».
Хм… знаю я это молочко. Угу – из-под бешеной коровы. Конечно, моя моторазведка тоже подобным балуется. Нет-нет да и зарулит в деревню или на хутор с целью разжиться вкусняшкой или самогоном. Но все это происходит втайне от командования и всегда полюбовно. В смысле, разведчики именно что покупают или выменивают продукты либо выпивку, потому как знают: забери хоть курицу на халяву – трибунал последует незамедлительно. Про насилие и прочий беспредел я вообще молчу. Поэтому всему личному составу постоянно вдалбливалась мысль о том, что нельзя гадить там, где живешь, и не надо лишний раз озлоблять людей. Даже если ты сильный, красивый и ствол под рукой имеется, то все равно нельзя. То есть чуровцы, как первые представители Красной армии, в этом смысле обязаны быть святее папы римского. Тем более что наши специальные продуктовые команды и так мотаются по всей области, делая закупки. То есть без приварка к пайку никто не останется.
Ну а на дополнительные ништяки (пусть даже в виде бутылки самогона) я закрывал глаза. Разумеется, сие категорически не поощрялось, но до тех пор, пока не было «залета», все делали вид, будто ничего не происходит.
Но вот с казачками произошел именно что «залет». Десяток вперся в деревню и нарвался на немецкий патруль. Фрицы, скорее всего, прибыли в Крупеевку затемно, и чубатые их появление прохлопали. Поэтому едущим словно по бульвару кавалеристам слитный винтовочный залп, разом ополовинивший десяток, совершенно не понравился. И вот как итог – трое так и остались в деревне (их сразу с лошадей снесло), еще двое «трехсотые». Один из них тяжело. Но ускакать успели. Потом перевязались, отправили раненых с сопровождением на базу (это, к слову, больше двадцати километров), а остальные поехали искать взводного, чтобы доложить о конфузе. Через час взвод собрался и, кипя праведной местью, вернулся к Крупеевке, чтобы определить силы германца, ну и по возможности отомстить. Только вот немцы оказались не дураки, и их патруль за это время успел смыться. Поэтому казачкам только и оставалось, что забрать трупы своих людей (включая сержанта – командира десятка), да, дождавшись экстренно прибывшей замены, двинуть на доклад. Результаты итогов этого доклада я наблюдал лично.
Хм… ну да. Тут Семен точно в своем праве был. Был нарушен приказ о запрете въезда в населенные пункты без предварительной разведки. Плюс из-за некачественной работы наблюдателей казаки не засекли появления немцев. Ну и как вишенка на торте – вот как будто не было всех наших разъяснений, инструктажей и тренировок относительно ведения службы. То есть десяток расслабился в корень, и двигались они, как на ярмарке, всей толпой. Именно это Буденного и взъярило больше всего. И как он выразился насчет убитого сержанта: «Повезло стервецу! Живой бы остался, лично, лично бы этого ракала пристрелил! Не дожидаясь решения трибунала!» Так что командир взвода (уже, как понимаю, бывший командир) еще легко отделался. Ведь это именно его люди, и он за них несет непосредственную ответственность. Но получается, что не проследил, не проконтролировал, не проинструктировал и еще целая куча «не».
Но вообще, конечно, интересно выходит. Это я насчет мер физического воздействия. Царских офицеров солдаты ненавидели в том числе и за то, что те с легкостью необыкновенной всегда могли проредить зубы младшим чинам. А тут даже не кулаком – нагайкой машут. У Холмогорова – палка в виде веского стимула. Остальные краскомы себя тоже не особо сильно ограничивают. Единственно, что наш зампотех Збруев в основном на голос берет. Но с ним все понятно – гражданский человек, инженер. Не привык еще к военному стилю общения. Да и бойцы у него технари, с несколько меньшим шилом в заднице, чем у обычного морпеха.
Я это все к чему – вроде бы тот же мордобой остался, ан нет. Бойцы очень даже хорошо понимают, что командирские оплеухи это не от желания унизить или покуражиться, а чисто воспитательный момент, в конечном итоге приводящий к выживанию на поле боя. И выражения лиц казаков, что окружили Буденного, я хорошо срисовать успел. Не скажу, что они аж прямо кивали одобрительно, но вот хоть какого-то внутреннего протеста на их физиономиях не наблюдалось. То есть со стороны все вообще смотрелось как чисто семейная сцена, когда папаша, при полном одобрении домашних, наказывает нерадивого отпрыска. Типа – прибить не прибьет, но мозгов добавит.
Кстати, вот именно подобные нюансы я пытался объяснить новеньким офицерам, когда говорил, что быть командиром в Красной армии это несколько сложнее, чем сверкать золотыми погонами в армии императора. У нас ведь человек помимо профессиональных знаний еще и обязан стать интуитивным психологом, тонко понимающим момент, когда в общении с бойцами использовать доброе слово, а когда и крепкий кулак. И словосочетание «постоянное воспитание личного состава» это вовсе не метафора.
Поэтому я больше ничего не стал говорить Семену, а просто приказал составить рапорт о произошедшем конфузе, приведшем к людским потерям. И в этом же рапорте указать причины случившегося, делая упор на непрофессионализм и общую расслабленность пострадавших. После чего зачитать документ перед всеми подразделениями бригады. Пусть народ на ус мотает. Ну а слухи (казачки еще те мастаки в уши надуть) хорошо дополнят картину. Так что пусть личный состав очередной раз убедится, что правила в бригаде должны выполняться не потому, что так командованию приспичило, а потому что они, сука, кровью писаны!
Буденный после моих слов кивнул и пошел заниматься эпистолярным жанром, а я, глядя на его парней, лишь вздохнул. Все-таки интересная штука жизнь. Ведь что в моем времени я знал о казаках? Сильные, смелые, умелые парни, живущие на неспокойных границах государства и охраняющие эти самые границы от набегов самых разнообразных супостатов. Верные и бесстрашные воины – патриоты России. Так продолжалось сотни лет, но потом пришли большевики и за каким-то хреном решили все сломать. Казакам сей подход закономерно не понравился, и они возмутились. Долго и кроваво воевали. Только большевики хитростью, подлостью и количеством сумели победить, после чего расправились со всеми недовольными. А затем, торжествующе подвывая, провели так называемое расказачивание.
Тут, правда, несколько непонятно – если всех расказачили, откуда через двадцать лет на фронтах опять взялись те самые казаки в своих бурках, черкесках и прочей атрибутике? Песня опять-таки про едущих по Берлину казаков несколько не вписывалась в тотальное уничтожение.
Но снова скажу – я про это особо сильно не задумывался. Более того, считал лампасников просто отдельным родом войск, относящимся к кавалерии. Ну там – уланы, драгуны, кирасиры и казаки. Просто со своей особенностью типа житья в станицах и наличия официальной винтовки в хате. Только лишь попав сюда, понял, насколько ошибался…
Начнем с того, что казаки – это сословие. Вот как дворяне, мещане и прочее купечество. Со своими льготами и привилегиями. Но дело в том, что в семнадцатом все сословия в России отменили. Со всеми плюшками, полагающимися этим сословиям. То есть уже тут возник конфликт между властью и лампасниками. Дальше – больше. Как выяснилось, помимо конвоев и сопровождений, именно казаков использовали в качестве основной силы при подавлении самых разнообразных гражданских беспорядков внутри страны. Голодный бунт? Казаков надо слать. Волнения на заводах? Казаков надо слать. И те, к слову сказать, совершенно не стеснялись избивать людей, чем заслужили офигенно горячую «любовь» прочего народа. В общем, как бы понятнее сказать… Короче – девяносто процентов населения страны к казакам относились, словно киевские майданщики к ОМОНу.
Поэтому, когда к власти пришли те самые избиваемые, то станичники словили мощный откат. Тут впору удивляться не расказачиванию, а тому, что вообще такое понятие, как «казак», сохранилось до двадцать первого века. Выходит, простили их большевички? Раздавили лишь тех, кто с оружием в руках выступал. А остальных просто сравняли в правах с прочим народом.
Правда, в этот раз задуман несколько иной сценарий. Для терских, забайкальских, уссурийских, кубанских, семиреченских и прочих приграничных казачьих войск все останется практически, как было. Только льготы будут обусловлены не сословными привилегиями, а особенностью региона проживания. Все-таки в опасных местах люди существуют. Так что с нормальными комиссарами эти ребята станут именно теми, кем и задумывались – защитниками рубежей и первыми помощниками тем же погранцам. Ну а кто не захочет… Хм, тот сам себе злобный Буратино. Хотя, сдается мне, большинство все-таки новую власть примут нормально. Особенно если учесть, что тех перегибов, имеющих место быть в моей ветке истории, не будет допущено.
А вот донские, которым до ближайшей границы сотни и сотни километров, но которые при Краснове решили выделиться в отдельное государство, окажутся в пролете. Захотят госпослаблений – нехай ближе к Кавказу перемещаются или на Дальний Восток катят. Там их навыки к месту будут. Не захотят – будут жить у себя, но ровно в тех же правах, что и «иногородние». Без всяких гнутых пальцев и небрежно брошенного: «опять русня понаехала» по отношению к крестьянам.

* * *

А на следующий день о себе дали знать фрицы. Вначале, еще ночью, вернулись почти все саперные группы с докладами о выполнении задания. Ну а ближе к обеду прискакал посыльный от наблюдателей. В общем, судя по появившемуся сигналу, германцы захотели общения. Так еще бы – лишь только была восстановлена связь (провода на столбах тоже были одной из целей), как кайзеровцы стали получать массу пренеприятнейших известий. Вот и всполошились. Особенно если учесть, что многие объекты они взяли под охрану (именно туда, как мы и предполагали, были направлены снятые с фронта войска), но это не помогло. Мосты и мостики взлетали на воздух вместе с часовыми. Вот генералитет и возжелал нового общения с «бандитами», при этом постигая тяжкое для военных мозгов искусство дипломатии. Никто ведь их за язык не тянул, и поэтому за «бандитов» будет отдельный спрос и повышенный прейскурант. А я понял, почему министр иностранных дел из моего времени постоянно называет своих визави то коллегами, то партнерами, то западными друзьями. И это вместо педерастов, мудаков и ублюдков. Просто каждое не так сказанное слово в международных делах имеет свою цену. Причем в самом прямом смысле: заронился – плати. Вот немчура и заплатит за несдержанность.
В общем, встреча состоялась в прежнем составе. Только на этот раз без чая. Немцы после демонстрации наших возможностей пребывали в настроении хмуром и ипохондрическом. Хотя поначалу пробовали хорохориться. Дескать, дивизия уйдет, а все, что не сможет унести – уничтожит. На что я с улыбкой продемонстрировал ту листовку, что разбрасывали над их позициями, и ответил:
– Разумеется, это ваше право. Но ведь вы не думаете, что я вам раскрыл все свои планы? И мне даже интересно, после выполнения какого из них ваши собственные солдаты взбунтуются?
Визави, насупившись, пожевал губами:
– Но ведь на прошлой встрече мы вам ясно дали понять, что вопрос артиллерии не обсуждается!
Я пожал плечами:
– В прошлый раз все железнодорожные пути были целыми. А сейчас из-за вашей несговорчивости нам предстоят траты на их восстановление. Вот в компенсацию этих затрат и возник вопрос относительно орудий.
Поспорили по этому вопросу. В процессе фриц снова начал кочевряжиться. В смысле – заберем все, что нам надо, а вы идите лесом. Мол, еще сильнее у нас напакостить просто не получится. И если вдруг среди солдат пойдут потери, дескать, на то они и солдаты, чтобы умирать во славу рейха. На что я заинтересованно уточнил:
– Относительно солдат ваша позиция понятна. А вот как быть насчет офицеров? От командира полка и выше?
Дерганый полковник напыжился:
– Что вы хотите этим сказать? Или напугать нас решили?
А мне вдруг как-то надоели все эти пляски. Сомнений в том, что додавим оппонентов, уже не было. То есть они оставляли все русские трофейные орудия и боеприпасы (захваченные после того, как «небратья» слили фронт). Оставляли патроны и снаряжение. Оставляли большую часть пулеметов. Но вот теперь встали в позу? Да хрен вам в грызло! Не знаю, с чего вообще вдруг накатило, но чувствуя уже знакомую щекотку в районе темени и вперив в собеседника пустой, ничего не выражающий взгляд, ответил:
– Я никогда никого не пугаю. Это совершенно бессмысленное занятие. Я лишь оповещаю о последствиях. А они таковы, что в случае отсутствия консенсуса никто из старшего командного состава вашей дивизии до фатерлянда не доберется.
Полковник почему-то заткнулся (я думал, он возмущаться начнет) и, невзирая на довольно прохладную погоду, утер лоб платочком. А генерал как-то даже примирительно сказал:
– Вы тоже должны нас понять. Потеря орудийных батарей всегда относилась даже не к военным делам, а являлось делом чести…
Щекотка в моей черепушке почти затихла (сука, ну вот как ее вызывать по желанию?), поэтому уже спокойно ответил:
– Ну так в чем вопрос? Вы ведь всегда можете оказать военно-техническую помощь своему союзнику. Это совершенно не затронет вашу честь, лишь добавит плюсов столь дальновидному решению.
Фрицев мой пассаж несколько выбил из колеи. У генерала просто брови поползли вверх, а его слегка очухавшийся спутник удивленно произнес:
– Позвольте узнать, о каком союзнике идет речь?
Тут уже я принял удивленный вид:
– Ну как же! Атаман Всевеликого войска Донского Петр Николаевич Краснов является преданнейшим союзником и беззаветным другом великого рейха. Кому как не ему можно оставить отягощающий вас груз, чтобы он мог продолжать свою борьбу с красной сволочью?
От неожиданности Буденный, услыхав такие слова, не сдержавшись, вдруг вспомнил неизвестную мне мать, а более сдержанный генерал, выслушав перевод не менее охреневшего Берга (который выполнял у нас роль толмача), издал странный горловой звук. После чего я их добил:
– Разумеется, что всё, о чем мы говорили, так и останется на складах. А вот отличные немецкие орудия будут вывезены в степь, в тайное место и переданы полномочному представителю Ost-Hilfswilligen генерала Краснова. О чем он вам и напишет расписку.
Фрицев идея несколько удивила, так как где мы, а где Краснов, но в общих чертах понравилась. Причем, по мере обсуждения, понравилась настолько, что полковник заинтересовался, а нельзя ли таким же макаром переправить всевеликому атаману и остальное немецкое оружие? Дескать, трофейное русское остается на складах. А вот все остальное будет передано лучшему другу Германии. Разумеется, со всеми расписками с его стороны.
Блин! Вот ведь фарс же голимый, и все это понимали. Но обсуждали совершенно всерьез. У полковника даже глаза загорелись. И в принципе, мотивы его были ясны. Конец войны, сокращение армии, престарелый генералитет ускоренными темпами выпихивается в отставку. Да и кучу офицеров вместе с ними тоже туда же. Судя по всему, оберст в отставку совершенно не хотел. Но после нашего пердимонокля шансов остаться на службе было мало. Поэтому он так и подпрыгивал. Зато имея на руках расписки от представителя атамана, лично у него будет шикарный шанс вывернуться.
Эти бумаги заткнут рот всем злопыхателям и недоброжелателям. Ведь как будет преподнесено – в условиях вражеского противодействия часть вещевого имущества была уничтожена на месте (мы обговорили, что сожгут несколько сараев с ветошью и разбитым барахлом), а остальное, большей частью, передали представителю Краснова для дальнейшей борьбы с русскими. То есть в данном случае командование дивизии получалось не злостными просиральщиками вверенной матчасти, а просто молодцами, героически вывернувшимися из непростой ситуации.
Да уж, месяц назад подобное и представить себе невозможно было. Да что там – со мной и разговаривать бы никто не стал. Ведь морпехов еще летом определили в «бандиты», с соответствующим отношением. Зато теперь… Вот что значит предчувствие близкой капитуляции! Размякли, расслабились законопослушные «фоны».
А я, обговаривая детали, подумал, что социалисты в моем времени точно дураками не были, когда Брестский мир подписывали. Провидцев среди них не обнаружилось, и предугадать столь близкое немецкое поражение еще полгода назад было невозможно. Немчура ведь вполне успешно бодалась с войсками коалиции, и в России после объявления (читай предательства) Малороссией самостийности просто не было сил им противостоять. Там ведь дыра размером с фронт получилась. И дошли бы доблестные кайзеровцы до Волги без проблем. Они бы и сейчас дошли, но на их беду приключился шибко грамотный Жилин со своим хитрым ОВ и знанием будущего. Ну и я свою толику малую привнес.
Потом почему-то мысли перескочили на будущее моего времени, и я как-то внезапно стал подозревать, какими мыслями руководствовался гитлеровский генштаб при отработке «Барбароссы». Ну, помимо данных разведки об общей слабости РККА и прочих негативных для СССР факторов.
Только сейчас дошло, что целая куча немецкого офицерья прошла через Восточный фронт. И что они могли наблюдать своими глазами в восемнадцатом году? А видели они, насколько лихо часть Российской империи, которая, объявив о независимости и назвав себя Украиной, приняла кайзеровцев в свои объятия. Фронт открыла, хвостиком виляла, ручки облизывала. В общем, всячески демонстрировала преданность новому хозяину. При этом на самом высоком уровне немцев убеждали, что весь народ, проживающий на этой территории, всем сердцем поддерживает долгожданный приход истинных европейцев. Что характерно, с земель Донского казачества (спасибо Краснову) доносились точно такие же слова.
И что эти офицеры могут предположить, основываясь не только на данных разведки, а еще и на собственном опыте? Ба! Да это же условно дружеские земли! В прошлый раз они нас так в задницу целовали, что до сих пор засосы видны. А за двадцать лет ситуация для рейха лишь улучшилась, потому как под гнетом «жидов и комиссаров» люди уж совсем истосковались по настоящему европейскому порядку. И стоит доблестному солдату вермахта только пересечь границу, как нежелающие воевать с нами украинцы начнут массово сдаваться. А мы их в этом станем массово поддерживать.
Вот и получается, что территории Украины и юго-запада России немцы рассчитывали проскочить чуть ли не в походных колоннах, совершенно не опасаясь за свои тылы. И сколько тогда там до Москвы остается, если смотреть от Харькова да Новочеркасска? Да как раз то расстояние, которое генштаб в своем плане мыслил пройти с боями исключительно за полтора-два теплых месяца. То есть быстренько взять столицу, выйти к Волге и на этом всё. Конец войне. А главное – все это планировалось, основываясь на предыдущем опыте. Не учли лишь малость – насколько «жиды да комиссары» сумели народ на свою сторону перетянуть. Вот и получили гитлеровцы по сусалам, начиная буквально с первого шага. Когда практически каждый наш боец им поперек глотки Брестской крепостью встал.
Ну да ладно. Это все лирика. А сейчас наши переговоры подходили к своему завершению. Так как немцы сообщили, что с завтрашнего дня (согласно полученному ими приказу) действует режим прекращения огня, а к концу недели они начнут отводить войска, то было обговорено место, куда надо свозить «передаваемое Краснову» вооружение. Полковник при этом сильно волновался за расписки, но я сказал, что бумаги с моей стороны гарантированы, и «фон» несколько успокоился.
А когда мы уже ехали назад, Буденный задумчиво поинтересовался:
– Я вот чего-то не понял. Ну, про Краснова. С чего германцы так обрадовались? Все ведь отлично понимали, что это брехня, которая легко раскрывается. И им такое дурошлепство боком вылезет. То есть они не просто оставили вооружение, пусть и под тяжестью обстоятельств, а еще и купились на дешевый обман, даже не перепроверив личность посланника.
Я кивнул:
– Все верно. За исключением малости – времени. Если бы я на первых переговорах такое предложил, то меня бы просто послали. А теперь сам посуди – у комдива ведь нет связи с Красновым. То есть он делает запрос в штаб армии. Оттуда связываются с Берлином. В Берлине вояки выходят… ну уж не знаю, кто там с атаманом дела имеет. Может, тамошний МИД? В общем, уже те связываются с Красновым, запрашивая, не посылал ли он своего человека? После чего ответ по той же цепочке приходит обратно. И это дело минимум нескольких дней. Просто в том, что у атамана есть прямая связь с Берлином, я сильно сомневаюсь. Точнее говоря, уверен, что ее нет. При этом уже через три дня фрицы должны начать массовый отвод войск. И что тогда получается?
Семен крякнул:
– Ну ты хитер, прям лис-проныра…
– Угу. Так что запрос немцы, конечно, пошлют, но ответ получить не успеют. И они это отлично понимают. Поэтому так вцепились в предложение. То есть с их стороны доклад руководству ушел, а если те не успели ответить, то кто же виноват? А казачьего офицера мы германцам предоставим. В мундире, при погонах, орденах и с охраной. Ну и, разумеется, со всеми сопроводительными документами. Поэтому все останутся довольны. Мы – орудия получим. Фрицы – живыми уйдут, да еще и задницы бумагой прикроют.
Тут мой спутник, вдруг вспомнивший слова насчет уничтожения старшего комсостава, опять ударился в мистику. Многозначительно шевеля усами, бровями и прочей лицевой растительностью, снова стал вспоминать о разных мифических личностях типа колдунов-характерников.
– Ить, ты когда шипел про то, что никто из офицерья до Германии не доберется, даже у меня нутро захолодело. А ведь ты не мне все это говорил. Только с опыта своего скажу, что ихние пруссаки никогда труса не праздновали. Но тут вдруг и угрозу проглотили, и с лица взбледнули. Так что не говори – могешь ты, Чур, какими-то чарами на людей влиять.
Я возразил:
– Несколько листиков бумаги, представляющих собой правильно составленный документ, иногда значат больше, чем вся мистика мира. А фрицы отлично разбираются в бюрократии. И понимают, в каком случае тоненький лист превращается в бронеплиту, надежно прикрывающую зад.
Буденный поморщился:
– Фу, писанина…
На что получил пояснение:
– Ты тут не фыркай, а на ус мотай. Вот будь у твоего взводного рабочий журнал, где было показано, что он проводил все занятия и инструктажи. Да с росписями сержантов о прохождении. И что бы ты делал?
Семен возмутился:
– Да толку с того журнала, если люди погибли?
Я наставительно заметил:
– Толк в том, что задокументированное проведение всей необходимой учебы снимало бы большинство вопросов к комвзводу. То есть человек сделал все, что было в его силах, чтобы выполнить свою задачу. Ну а если среди подчиненных нашелся кто-то особо тупорылый, то от этого никто не застрахован. Человеческий фактор еще никто не отменял.
Собеседник, несколько опешив, уставился на меня:
– И что? Будь тот журнал, вышло бы, что Сидоренко вообще не виноват? Но он командир! Он отвечает за своих людей!
– Почему не виноват? Виноват! Именно потому, что это его люди. Но документ бы показал, что он не только самогоном баловался, но еще и работал. То есть за то, что недоработал – понижение в должности заслужил. А вот нагайка в данном случае была бы совершенно излишней…
В общем, какое-то время мы с Михалычем спорили по поводу необходимости армейской бюрократии. А то у нас тыловики завели себе гроссбух, где ведут учет всего и вся, а вот строевики как-то вообще практически забили на документацию. Только у артиллеристов и бронеходчиков все нормально. Остальные же (невзирая на наличие писарей) просто замечательно проводят время, почти не утруждая себя мозговой деятельностью. Я с этим борюсь, но пока как-то не очень получается. С другой стороны, сильно давить тоже нельзя, ведь еще буквально девять месяцев назад эти люди были просто беспредельщиками без руля и ветрил. Вот так передавишь, а у них вновь резьба соскочит. Хотя, конечно, уже вряд ли (не зря ведь я столько времени пахал), но зачем нарываться? Так что будем действовать плавно, тихо, аккуратно. В общем, выполнять все те действия, которые необходимы при варке лягушки.
Тут Буденный что-то отвлекся и со смехом вспомнил, как я нас всех «красной сволочью» обозвал. На что я, пожав плечами, неосторожно посетовал, что это слова из песни. Спутники живо заинтересовались, какой именно. Ну и пришлось озвучить, что, сидя в контрразведке, слыхал, как казаки пели:

Над Доном угрюмым идем эскадроном.
На красную сволочь нам пуля дана.
Не падайте духом, поручик Голицын.
Корнет Оболенский, налейте вина.

На это Берг с удивлением заметил, что года полтора назад пересекался с одним поручиком Голицыным, неужели это про него песня? Но потом сам себе засомневался, так как поручика ожидал суд, потому что тот спьяну пристрелил штабс-капитана, и вряд ли бы он после этого стал героем песни. Семен же просто сплюнул, посетовав, что про каких-то корнетов песня есть, а вот про героических чуровцев до сих пор так и нет. После чего хитро глянул на меня. Ну а я что-то повелся и, ухмыльнувшись ответил:
– Про чуровцев не знаю, а вот про тебя точно есть. Усач удивился:
– Эт какая? Не слыхал…
Я же, подмигнув спутникам, заголосил:

По военной дороге шел в борьбе и тревоге
Боевой восемнадцатый год.
Были сборы недолги.
От Кубани и Волги
Мы коней поднимали в поход.

Казаки конвоя, навострив уши, максимально сблизились, ну а я продолжал:

Среди зноя и пыли мы с Буденным ходили
На рысях на большие дела.
По курганам горбатым,
По речным перекатам
Наша громкая слава прошла.

Когда вокал внезапно прекратился, ошарашенно слушающий Семен жадно затребовал:
– А дальше?
Пожав плечами, ответил:
– Дальше не помню…
Ну правильно, там ведь в тексте и про польских панов, и про псов-атаманов. Да еще и про наркома. Так что сейчас я очень вовремя остановился. Но Буденный на мои слова не очень-то повелся. Наоборот – торжествующе захохотав, он подытожил:
– Как же – «не помню»! Так и скажи, что еще не придумал! Или ты считаешь, что хучь кто-нибудь сомневается, что все те песни твои? – и видя, что я не реагирую, добавил: – Вот одно не пойму, Чур, и чего ты такой стеснительный? Другой бы об том на каждом углу кричал, а ты словно барышня-смолянка мнёшься да морщишься. Характерником тебя назвать – злишься. Стихотворцем – кривишься. Что тебе не так?
Пришлось возразить:
– Я не стеснительный. Я просто вежливый. И даже где-то деликатный. Славы не ищу…
На что в ответ снова получил смех:
– Ой, вы гляньте на него! И словечко-то какое придумал! Деликатный… Особливо когда мы на кулачках в Севастополе соленых гоняли, твоя деликатность так и перла! Или когда на немецкую лаву с одним пистолетиком впереди всех понесся, уж так деликатничал, так деликатничал… А уж насколько ты вежливый, пушшай дроздовцы расскажут.
В общем, Буденный обсасывал малоприменяемые в нашей среде слова почти до самого лагеря. А я не мешал. Радуется человек и пусть радуется. Тем более, дело мы большое провернули. Еще не до конца, но сомнений в успехе уже нет. В общем, кивал я, кивал на разные подколки, но после очередного перла Семена подпрыгнул:
– Стоп. Повтори – как ты сказал?
Буденный даже сбился:
– Я говорю, что у нас получается цельная бригада таких вот «вежливых ухорезов», наподобие тебя. А что?
Ощерившись широкой ухмылкой, я довольно гыгыкнул:
– Не… ничего. Просто мне это очень понравилось. Ну а что? Первая Краснознаменная бригада морской пехоты «Вежливые люди»! Как звучит? А?
Нет, ну в самом деле – звучит! И пусть сейчас никто (кроме Жилина) не поймет этого прикола, но достаточно того, что я его знаю. Так что нехай это понятие появится почти на сто лет раньше. Ведь вежливость – это такая вещь, что точно никому не помешает…

Глава 9

Начарт Холмогоров своей колченогой суетой сильно напоминал того гнома, который женился на великанше и теперь бегал по ее телесам, крича в перевозбуждении: «И это все мое?!» Причем в основном он крутился вокруг трех грузовиков с орудийными платформами и встроенными снарядными ящиками. Остальные, к слову сказать, от него не очень-то отставали. Там, блин, всем хватило. Даже Самурскому, нашему Айболиту, достался специально предназначенный для раненых санитарный автомобиль. Про тыловиков, просто истекающих слюной и брызгающих кипяточком при виде гор снаряжения с амуницией, я вообще молчу. Правда, всех своих сразу предупредил: нам отходит законная десятина. Не более того. А остальное придется отдать на нужды Крымского фронта. Правда, и этой десятины было выше крыши. Хотя некоторым все мало… Я вон уже наблюдал, как Михайловский лично, воровато оглядываясь (вот тебе и дворянин чуть ли не со времен Рюрика!), ныкает в свои броневики патронные ящики и какие-то пулеметные зипы. И главное, это помимо всего того, что ему уже было выделено.
А бедный Мага вообще впал в ступор. Немцы ведь злата-серебра не оставили. Исключительно строго утилитарные вещи. Поэтому несчастный «чех» не знал, за что хвататься при определении своего бакшиша и «командырской долы». Потом вроде успокоился, выбрав почти новенький «Руссо-Балт», доставшийся в свое время фрицам в виде трофея. Но когда я сказал, что машину передадим в распоряжение комфронта, горец снова озадачился до невозможности и, печально вздыхая, принялся освобождать нутро машины от уже натащенных туда ништяков.
При этом вначале у меня мелькнула мысль подарить авто Сталину. Ведь с ним надо дальше сближаться? Надо. Раз уж решили оставить в живых. Вот и будет шикарный презент. Но по более зрелом размышлении я отказался от этой мысли. Ведь насколько успел узнать Виссарионыча – чутье у него реально волчье. Моментом заподозрит в каких-нибудь тайных намерениях. Да и вообще – подобный подарок сильно смахивает на подхалимаж. Так что – нафиг! Мы сейчас с ним на равных, и нельзя давать ни малейшего повода себя хоть как-то принизить. Вот, по-моему, Жилин, как-то не так себя изначально повел (видно, от послезнания уважение к «вождю» сказалось) и теперь укорот на «дядю Джо» найти не может. А у нас пока твердый паритет в спорах. Правда, один раз чуть не подрались, но «чуть» не считается. Он тогда стакан вместе с подстаканником смял (руку при этом порезав), а я без всякого членовредительства ударом отломил уголок стола. В общем, оба показали горячность натуры и непримиримость позиций. Ну а потом как-то нормально пошло. Так что никаких подарков усатому не будет и «Руссо-Балт» уйдет в штаб фронта.
В общем, у нас было почти два дня на отбор необходимых вещей. А на третий день бригада соединилась с остальными частями Красной армии. Вернее, наш дозор перехватил посыльного, который пригласил командование бригады к Сазонову.
Комфронта расположился в бывшем штабе кайзеровской дивизии и встречал морпехов с оркестром. Вот в буквальном смысле – не успели мы подъехать к зданию, как небольшая толпа музыкантов в форме, с трубами, флейтами и барабанами всполошилась и, быстренько построившись, грянула «По улице ходила большая крокодила». Причем, блин, как раз в тот момент, когда мы стали выгружаться из машины. Не ожидая подобной засады, я чуть не упал, поэтому появившегося на крыльце Сазонова встретил тихой руганью и весьма раздраженным взглядом. Тот даже смешался на секунду, но потом, поддержав под руку, поинтересовался:
– Не ушибся? – и почти без паузы поприветствовал: – Ну, здорово, товарищ Сварогов!
Тут же крепко облапил, похлопывая по спине. А позже, отстранившись, сделав широкий мах в сторону наяривающего оркестра, добавил:
– Вот! Смотрите, как героев встречают! С музыкой, как положено!
Я, еще не отошедший от потрясения, сварливо поинтересовался:
– А что за хрень они дудят? Почему «Большая крокодила?»
Артем Михайлович удивился:
– Какая еще крокодила? Это марш «Дни нашей жизни». – Но тут до него дошло и, усмехнувшись, комфронта продолжил: – Понял, про что ты. Просто это тот марш, где наши ухари почти не фальшивят.
Еще раз глянув в сторону военных лабухов, я пробурчал:
– Лучше бы они «Прощание славянки» так выучили…
И с этими словами мы все прошли внутрь. А там, разместившись за большим столом, я стал подробно докладывать о своих действиях, приведших к получению столь богатых трофеев. В принципе, в штабе и так про это знали (радиограммы каждый день высылались), но одно дело – сухие строчки бланка и совсем другое – живой рассказ.
Потом планировался митинг, но, когда народ, гремя стульями, направился к выходу, в кабинет проник какой-то очкарик с бланком сообщения в руках. Найдя меня взглядом, он козырнул и сообщил:
– Товарищ Чур, вам радиограмма от товарища Жилина. Только что получили. Сказано – лично в руки. Вот здесь распишитесь…
Поставив закорючку в журнале, я вскрыл бланк. Хм… действительно от Ивана. Тут без подвоха. Во всяком случае, все необходимые знаки присутствовали. А в телеграмме говорилось: «Просьба обдумать возможность ближайшее время силами бригады осуществить взятие и удержание Одессы период пятнадцатого двадцать пятое октября. При наличии возможности немедленно радировать».
Покрутив сообщение в руках, я завис. Вот те нате, хрен в томате. Насколько я знаю, после ухода немцев часть войск фронта остается для контроля территории. А большинство, объединившись с остальными частями Красной армии на юге, идет давить казачков атамана Краснова. При этом я как-то предполагал, что мы в первых рядах на пронемецкого урода двинем. Но сейчас Жилин зачем-то кидает на Одессу. При этом, судя по радиограмме, всего на десять дней. Интересно даже, чего он там придумал? Тем более что Одесса не какой-нибудь Харьков, где все достаточно ясно и понятно. Фиг вам! Ныне это довольно странное место, сильно напоминающее картины Пикассо, при взгляде на которые у нормальных людей едет крыша.
Сами посудите – судя по логике, власть там железобетонно должна быть у Украинской директории. В тех местах даже третий Херсонский корпус крутится, для подтверждения легитимности «небратьев». Правда, есть крупное «но». Это соединение было постоянно раздираемо внутренними противоречиями, так как большей частью в него входили офицеры, топящие за «единую и неделимую». То есть без России себе жизни не видящие. Но при этом какое-то количество офицерья анус было готово порвать за самостийную Украинскую державу. Их было гораздо меньше, зато «самостийники» отличались большей голосистостью, имея полную поддержку киевской администрации. И хоть харчевались все из одного котла, согласием в этом корпусе и не пахло.
Кто там еще был? Буйствующие в начале года представители РумЧерОда свалили кто куда с приходом немцев. Так что их можно не учитывать.
В городе отирались также представители Совета рабочих депутатов. Кто-то в подполье, а кто-то и нет. Но от этих настолько ничего не зависело, что их даже немцы не трогали. Сами депутаты влачили жалкое существование и с голодухи еще месяца два назад хотели самораспуститься. Правда, тут Советское правительство спохватилось и заслало тайных эмиссаров с несколькими саквояжами «катенек». Да-да, в городе почему-то до сих пор наибольшим доверием пользовались именно царские деньги. Так что, получив вспомоществование, представители Совета вроде как ожили, но при этом (видно, по привычке) вообще никак и никуда не высовывались.
Не вошедшие в третий корпус разночинные военнослужащие, которых тоже хватало, в основном были местными. Обосновавшись в городе, они грели пузо и, проедая последние бабки, лениво размышляли, надо ли идти к белым своим ходом или лучше прямо на месте дожидаться прихода Деникина? Судя по неспешности раздумий, в бой (с кем бы то ни было) они не рвались, предпочитая разговоры действиям.
В виде вишенки там же присутствовали еврейские дружины самообороны (довольно крупные), а также просто бандиты. Тех вообще никто не считал, хотя это была сила, по совокупности наверняка превосходящая тот самый Херсонский корпус. Разве что без артиллерии. Хотя кто этих уркаганов знает? Может, и пушки у них тоже заныканы…
Но основную шишку держали немцы. Во всяком случае, в Одессе были представители их командования, и при фрицах жители старались вести себя более-менее прилично. Хотя разборок в стиле «а-ля девяностые» хватало. Ведь как я уже говорил, бандитов никто не считал, а город-порт даже в кризисе подразумевает огромный денежный оборот. То есть там явно было, что делить и кого прогибать.
Только вот теперь немцы уходят, и теряется хоть какая-то реальная сила, которая сдерживала бурные порывы души аборигенов. И Седой предлагает мне лезть в это кубло? Офигеть! Даже в Севастополе на первых порах было проще, хотя бы потому, что я знал, к кому обратиться. А тут? К рабочим депутатам? Но как я понял, они настолько нерасторопные, что даже себя обеспечить не могли. То есть особым авторитетом не пользуются. Конечно, буду с ними работать, но особой надежды нет. С другой стороны, надо взять город всего на десять дней (вот почему именно на десять?) и потом уйти. Можно это сделать? Ну… в общем-то да!
Ладно, значит, от этого и будем плясать. Единственно, что тут расстояние под триста верст, а железку мы намедни своими руками попортили (за что железнодорожники уже наточили на меня большой ядовитый зуб). С другой стороны, от Николаева точно есть пути, которые чуровцы не трогали. Но там может быть замятня как с паровозами, так и с вагонами. Фрицы ведь наверняка все подчистую выгребли. Так что надежнее всего рассчитывать исключительно на собственные силы, двигаясь своим ходом. И в принципе, не сильно торопясь, дня за три-четыре прибудем на место. Да пусть даже за пять!
Или вообще сделать ход конем, совершив высадку с кораблей. С этих, которыми мы уже пользовались. Как их там – Эпи… Эпильди… мля… в общем, с десантных посудин. А что – транспорты подойдут к берегу километрах в двадцати от города и – ага! Хм… блин. Тут тоже засада имеется. Это же не БДК, и на любой пляж они не пристанут. Места надо знать. Да и без разведки соваться как-то бздливо. Ну и плюс ко всему погода может подкачать. Как я уже говорил, последние два года шторма почему-то раньше начинаются. Вроде в межсезонье, но со сдвигом недели в три. Так что теперь самый пик непогоды, и надо ловить дырочку, когда волны хоть на пару суток стихнут. Это периодически случается, главное момент уловить. Поэтому оба варианта (морской и сухопутный) имеют свои плюсы и минусы. Тут просто надо подумать, что для нас будет лучше…
Повернувшись к вопросительно глядящему на меня Артему Михайловичу, я спросил:
– Как у нас с запасами горючего и ГСМ? Не растащили?
Тот мотнул головой:
– Нет. Товарищ Сталин держит этот вопрос на личном контроле. – И после небольшой паузы добавил: – Мы все понимаем, что для вас мобильность это вопрос выживания. Поэтому цистерны уже прибыли. А что такое?
Угу… и от немцев тоже нехилый запасец остался. В общем-то нам и его вполне хватило бы, но запас карман не тянет. Так что должно быть нормально. Кивнув, ответил:
– Просто СНК предлагает бригаде идти на Одессу. Интересно, зачем?
Сазонов озадаченно крякнул:
– Странно… Сейчас с Красновым основная рубка будет, и я думал, что большую часть бойцов с нашего направления туда кинут…
Задумчиво почесывая щеку, поддержал комфронта:
– И я так думал. Но у командования какие-то свои мысли появились. Поэтому предлагаю пойти к радистам и выяснить, на кой хрен нам сейчас «жемчужина у моря» понадобилась.
Ну что тут сказать? Пошли и выяснили. Правда, процесс затянулся, так как слать радиограммы это тебе не по телефону поговорить. А узнав причину дальнего похода, мы с Сазоновым лишь глазами захлопали. Просто до сведения доводилось, что в указанное время ожидается в Одессу разовое прибытие порядка пятнадцати тысяч солдат из Русского экспедиционного корпуса. В основном тех, кого галлы за революционные настроения отправили чуть ли не на каторгу в Африку. Но наши дипломаты-переговорщики, получив жестких люлей от Жилина, из шкуры вон вылезли, зато отбили своих. И все у них получилось, только вот говнистые французы пунктом прибытия избрали Одессу, ни о чем другом слушать не желая. Ну понятно, доставь пароходы с людьми в Севастополь, так эти бойцы (пусть и не все) сразу резко усилят боеспособность Красной армии на юге. А вот в Одессе они будут почти безопасны, потому что особо буйных да идейных спецслужбы УНР арестуют, часть вояк распропагандируют, а остальная часть просто рассеется по пути домой. Кто-то, конечно, попадет к московитам, но это будут жалкие крохи.
Вот наши и решили сделать ход конем. В смысле – Чуром. При этом мне слезно рекомендовалось, чтобы к моменту прихода кораблей в городе не было сильных боев. А то, дескать, французы, используя бои как отмазку, могут отвернуть. Ну а выход с Одессы воинов-интернационалистов и бригады морпехов планировался уже нашими кораблями, так как железку к тому времени наверняка плотно перекроют.
Пока я чесал репу, Артем Михайлович, все время находящийся рядом, спросил:
– Мы чем-то помочь можем? Может, пару броненосцев дать? Для артподдержки.
Мотнув головой, ответил:
– Дело хорошее, но… В общем, шмалять по направлению они могут. Только там с меткостью проблемы. Братва-то грамотных «драконов» вырезала и теперь «артелью» с одинаковым успехом может накрыть как чужих, так и своих. Да и город разносить нельзя. Так что, Артем Михайлович, придержи их пока в резерве. Если сильно прижмет, то, конечно, воспользуемся помощью флота, но пока – отставить…
Немного поспорив по этому поводу, двинули на притомившийся в ожидании руководства митинг. А ближе к вечеру, озадачив свой комсостав новой вводной, я встречал прибывающий санитарный поезд, в котором приехала Елена свет Михайловна. Там товарищ Сталин сообщение прислал, что мою зазнобу лично в поезд посадил и охране наказ дал. Сам он в Армянском Базаре по делам задерживается, но Ленка, судя по всему, его так придавила, что усатый решил от греха подальше отпустить жену к мужу.
И вот теперь пыхтящий паровоз, подтянув вагоны к деревянному перрону и выпустив белые усы пара, остановился. Приготовив большой букет, я глянул на низкое небо (мелкий холодный дождь к этому времени прекратился) и бодрым шагом двинул к штабному вагону. Ну а потом… хотел бы сказать, что были радостные взвизги, бурные объятия и жаркие поцелуи. Но не скажу, потому как смолянка Ласточкина свои чувства выдавала лишь блеском глаз. А так, под множеством заинтересованных взглядов, она, получив цветы, чинно прижалась и клюнула меня куда-то в край губы. Я вначале не понял юмора, но потом дошло, что это и есть демонстрация того самого «воспитания благородных девиц». Тем более что чопорность держалась ровно до того момента, как за нами закрылась дверь в хату. А потом, стоило Лене понять, что в доме мы одни, я получил все и даже с лихвою. В общем, ночь получилась бурной.
Ну а уже утром, пока я расслабленно поглощал завтрак, меня взяли за горло. То есть вот так вот, нежной, маленькой женской ручкой за щетинистую глотку. Мягко, но неотвратимо, как только женщины умеют. Разговор вроде был ни о чем, но потом как-то незаметно я осознал, что мне рассказывают, как ей одной было неуютно и одиноко. А потом еще и страшно, когда она обнаружила слежку в виде двух диких горцев.
Я возмущенно возразил:
– И вовсе они не дикие! Леча на пондаре классно играет, а Умар почти понимает по-русски. Стреляют парни очень даже неплохо. Опять-таки – родственники Маги. У них свои дела, но Чендиев родне приказал в случае чего за тобой приглядеть. Григоращенко и Сталин о них знали…
Ленка фыркнула:
– Ага. Только вот я не знала! Ты представляешь, как я испугалась, когда поняла, что эти два абрека не просто так ходят, а следят за мной! И главное – наших ребят нет! То они всегда сопровождали, а тут дела не позволили. Я же тех горцев чуть не застрелила! Уже пистолет достала! Хорошо тот, у которого борода рыжая, сразу руки поднял и издалека кричать начал: «Тшур приказ свой женщин помогат!» Но я их на мушке держала, пока патруль не подошел. Потом и наши прибежали. А позже все разъяснилось…
Я смутился:
– М-да… Мой промах…
После покаянного признания вины интонации смолянки сразу зажурчали весенним ручейком, и я благожелательно кивал, кивал до тех пор, пока не обнаружил, что уже согласился забрать ее с собой в санчасть бригады. После чего встрепенулся. Блин, вот как это у них (в смысле у барышень) получается? Вроде гипнозу я не подвержен, а взял и согласился. При этом даже ее слова толком вспомнить не могу. Точнее говоря, сами слова смогу, но вот интонации, которые сделали эти слова особо значимыми… Ё-моё! Их что, в школе этому учат, пока пацаны не видят? И хоть мне вроде не семнадцать лет, чтобы так «плыть», а надо же как действует. Пришлось быстро давать задний ход, объясняя, что наше подразделение в основном действует по тылам противника, и таскать ее с собой как минимум дискомфортно и для Ласточкиной, и для меня. Вроде убедил, правда из меня каким-то мистическим образом было вытянуто обещание, что вне вражьих тылов мы будем вместе. То есть Елена станет служить в медчасти бригады.
Ну, в общем-то, она где-то права. Дома как такового у нас нет. Родственников, у которых можно было оставить будущую супругу, тоже нет. Пребывать в одиночестве невыносимо. Заводить каких-то новых знакомых в отсутствие жениха – это нонсенс. Постоянно отираться у четы Сталиных неприлично. При этом время беспокойное, а беззащитную девушку обидеть может любой. А бесконечно отвлекать охрану для ее сопровождения нерационально.
Так… еще раз мысленно перебрав пункты убеждения, согласился, что все очень логично. И возразить-то язык не повернется. Но чувствую, что меня все равно где-то охмурили. Прямо как ксендзы Адама Козлевича. Наверное, из-за слов относительно «беззащитности». И глазки при этом, как у кота из «Шрека». Но я хорошо помню тот московский переулок с трупами и разъярённую Ленку с пистолетом. Да и родичей Чендиева она только чудом не завалила…
Эх! Нет у меня опыта семейной жизни. Опытный муж все эти кружева на раз бы раскусил. А тут и не возразишь… Ладно, значит, будем действовать согласно древним заповедям – «спорящий с женщиной сокращает свое долголетие». Восточные философы глупость не скажут, а я и так себе очень хорошие условия отстоял. Насчет того, что в рейды с нами она ходить не будет, оставаясь за доктора с частью тыловых служб бригады в ППД. И это правильно, а то перекинут морпехов на другой участок, а Аленка что – так и останется в центральном госпитале Крымского фронта? Нафиг мне такая радость нужна? Тем более что ощущал за собой некоторую вину из-за женитьбы. Обещал, что действо состоится сразу после рейда, а тут опять пришлось откладывать. Ведь хотелось не просто бумагу получить, а сделать все красиво. Но для «красивостей» времени пока не было. В общем, придя к внутреннему консенсусу и повеселев, мы отправились в штаб оформлять перевод. Ну а потом пришлось плотно заняться работой.

* * *

Стоя вместе с командирами подразделений на берегу, мы мрачно глядели на перекатывающие волны. Ветер с мелким дождем тоже радости не добавлял. В раздражении сжав кулаки, я думал: ну почему так? Что за хрень творится? Ведь такая погода в моем времени характерна для ноября. А тут всего октябрь, и вот гляди ж ты… Хотя местные говорят, что подобная байда уже года три как происходит. В прошлом году, дескать, еще хуже было. Но это ладно, только вот мне сейчас что делать?
Буденный, словно услышав мои мысли, выразился кратко:
– На хрен! Я своих коней в эту кашу не суну. Не выдержит скотинка. Да и казачки изблюются…
Остальные поддержали в том смысле, что на таких волнах блевать сумеют не только сухопутные буденновцы, но и не менее сухопутные морпехи. При этом балтийская братва, гордо поглядывая на остальных, гарантировала бодрость профессиональных «соленых», но я им не особо верил. Да и морячков у меня уже меньше половины, так что сие не показатель.
Но это все мелочи. Пусть хоть весь корабль загадят. Главное в том, что при таком волнении мы просто не сможем высадиться. Тем более что не в порт пойдем, а десантируемся километрах в двадцати от города. Тут стоящий справа Михайловский, натягивая капюшон плащ-палатки поглубже, задумчиво протянул:
– Что-то мне морской путь совсем перестал нравиться. Понятно, что моторесурс с горючим сбережём. Да и быстро получится… Но во время высадки можем и технику, и людей утопить. – После чего, повернувшись ко мне, просительно выдал: – Командир, может, лучше сушей? Там, во всяком случае, все от нас зависеть будет. Да и какие опасности могут быть? Крупных сил противника на этом участке просто нет.
Народ затих в ожидании ответа, а я, подумав пару секунд, рубанул:
– Ждем еще два дня. Время пока есть, тем более что организм Григоращенко обещает погоду. Но при этом быть готовыми к выдвижению своим ходом. То есть в любом случае в четверг выходим. Командирам подразделений еще раз проверить готовность матчасти и личного состава. – Подумав, добавил: – Если что не так – мехом наружу выверну и огорчусь до невозможности.
Народ проникся, и пока они гомонили, я, сплюнув по ветру, боролся с внутренней жабой. Ведь помимо всего прочего, «контрабасам» за проводку до места высадки задаток уже выдан. А они, сволочи, берут золотом. Да дорого так… И торгуются эти греки, будто в последний раз! Понимая, что Чуру особо деваться некуда. Дело в том, что нам ведь не просто любая точка берега годилась. Нужна была спокойная от морского волнения бухта. Желательно скрытая от посторонних глаз. И очень желательно с причалом, а то мои ухари с легкостью перетопят половину техники. Поэтому пришлось раскошелиться. А то местные мореманы все что-то не то предлагали. Вроде и место хорошее, да причала нет. Или есть причал, но туда только шаланда без кефали пристать может. У «контрабасов» же все по-взрослому.
Хотя я подозреваю, что они сдают что-то не свое. Ведь их шаландам никакие причалы не нужны. Они же не пароходами контрабанду возят? Эти люди просто хорошо знают нужные места и продают их (лохам вроде меня) за очень хорошую цену. А если шторм продолжится, получается, что деньги мною выкинуты зря. Точку-то ребята уже указали… М-да… печалька, но ничего не поделаешь. Погодой я управлять не умею.

* * *

Но этой же ночью шторм пошел на убыль, а на следующий день, крепко пожав руку безошибочному в прогнозах Григоращенко, дал распоряжение готовиться к посадке. В принципе, это дело было уже отработано, поэтому грузились без особых эксцессов. С руководством все так же было обговорено, и вот, обняв на прощание невесту, подмигнул ей:
– Ну что ты, краса? Чего глаза на мокром месте? Я же ненадолго. Ты и соскучиться не успеешь. Тем более скучать времени точно не будет. Тебе еще медпункт организовывать надо.
Та, шмыгнув носом, печально улыбнулась:
– Я знаю. Мы с Матвеем Игнатьевичем это уже обговаривали. – А потом вдруг вцепилась в меня с какой-то не женской силой, шепча на ухо: – Береги себя! Слышишь?! Береги!
Не найдя что ответить, просто прижал девчонку к себе, а уже через минуту взбегал по трапу на палубу, а потом долго стоял на корме, глядя на ее уменьшающуюся фигурку… И виноват тут был не только романтический настрой или невыразимо приятное чувство, что тебя кто-то ждет. Нет, мне что-то вспомнились ее слова, сказанные тем утром, когда она в бригаду просилась. После монолога убеждения, когда я уже дал добро, она просто радостно щебетала, всячески расхваливая меня. И между делом сказала, что само мое присутствие на нее положительно воздействует. Морщинки возле глаз пропали и почти исчез крохотный шрамик с руки. Я тогда особого внимания не обратил, а теперь вдруг торкнуло. Блин… организм-то у меня измененный, а мы с женой активно «обмениваемся жидкостями». И если раньше я пользовался резиновыми «предохранителями», то после обретения статуса невесты презики были убраны в сторону. И вот теперь выяснилось, что меньше чем за месяц у нее в организме пошли какие-то изменения. Может, «залетела» моя красавица? Хотя времени слишком мало прошло, да и она бы это сразу отметила. Значит, что-то другое. Но вот что? Этот вопрос тоже надо бы обдумать, хотя информации пока маловато.
Но тут меня отвлек комиссар, позвавший в рубку, и пришлось отвлечься от странных загадок, вернувшись к суровой прозе.

* * *

Поход прошел нормально. Правда, штиля не было, поэтому корабль мы слегка загадили. Причем лошади в прямом смысле этого слова. Да и при высадке кое-кто искупался, и потом пришлось нырять за притопленным скарбом. Но в целом удачно получилось. Без потерь.
Отойдя от берега, сразу принялись организовывать временный лагерь, а разведка ушла на контроль территории. При этом одна группа, в составе которой было четверо переодетых в гражданку морпехов, должна была метнуться до самой Одессы и путем ненавязчивых бесед выяснить актуальную на сегодняшний день обстановку. А то нам вчера непонятные разведсведения передали. Про Киев и тамошнего гетмана Скоропадского. Этот гетман, выждав несколько дней после известия о поражении центральных держав в войне, неожиданно для всех взял и подписал некую «грамоту». То есть заявление о том, что будет отстаивать «давнее могущество и силу Всероссийской державы». Ну и призвал к строительству Всероссийской федерации, как первого шага для воссоздания великой России. И теперь там ожидается звездец. Вот по-другому и не скажешь. Ведь закрепившиеся у власти украинские националисты сидеть сложа руки точно не станут. В сводке прямо было сказано, что расчетное время свержения Скоропадского не более месяца. И там же мелькнула фамилия Петлюры, который жаждал реванша.
Вообще мне Жилин рассказывал про гетмана. Этот генерал Российской императорской армии был скользким, словно Янукович, желая угодить всем. И националистам, и русским, и немцам. Какое-то время это даже получалось. Но с уходом фрицев гетман, к удивлению «небратьев», взял и расчехлился, внезапно опубликовав такое заявление. Вот только очень поздно… Ведь так же, как и Янукович, вскормив нациков и проводя усиленную «украинизацию», он сам надел себе петлю на шею. Теперь миром с ними никто не договорится. Да и боевые подразделения у них уже сбиты. А русских тщательно все это время разгоняли, не давая хоть как-то консолидироваться. Так что Малороссию сейчас ожидает крутой «майдан» со всеми вытекающими из этого последствиями.
Но мне данное действо только в плюс, потому что любой бардак в центре означает резкое ослабление власти на окраинах. Ну и конечно, возможность на тех же окраинах решить застарелые проблемы при помощи грубой силы. Так что пока местные станут меж собой разбираться, мы свое дело сделаем. Тут главное с первого дня не накосячить, а уж две недели бригада по-любому продержится. Именно поэтому я и послал людей в город. Чтобы заранее знать, кто чем дышит. Ну и адреса своим парням дал. В конце концов, хоть чем-то тамошние рабочие депутаты, сидящие на подсосе, должны быть полезны? Или им зря деньги засылали?
Но к вечеру следующего дня выяснилось, что не зря. Во всяком случае, доставленные разведчиками два представителя одесского пролетариата оказались довольно вменяемы и политически эрудированны. Выслушав сначала их, я все тщательно записал, а потом затребовал еще человек двадцать «сочувствующих», которые должны будут служить проводниками. Просто одесситов в бригаде не было, а ориентироваться по карте в незнакомом городе вовсе не фонтан. Мне Грозного в свое время выше крыши хватило. Там тупо посбивали указатели с домов, после этого карты города можно было смело запихивать себе в дупу. Во всяком случае, на низовом, взводном уровне. Здесь подобной подляны я не ожидаю (у аборигенов просто мозгов не хватит такое провернуть), но подстраховаться необходимо. В конце концов, никакая бумажная картинка не заменит нормального человеческого общения. Ведь когда кто-то тычет пальцем в нужную сторону, то до человека доходит гораздо быстрее.
Потом еще полночи сидели, отмечая необходимые к контролю точки. А когда утром привезли не выспавшихся проводников, бригада была готова к движению. Точнее говоря, конники Буденного ушли, лишь забрезжил рассвет. А остальные получили команду в девять ноль-ноль. Дождя не было, дорога была более-менее нормальная, поэтому уже через полтора часа длинная колонна техники втягивалась в город.
Местные жители, поджимаясь к стенам домов, удивленно разглядывали машины и броневики в непривычном пятнистом камуфляже. А подразделения, возглавляемые проводниками, шустро распределялись по указанным заранее точкам. В принципе, тут все по классике – почта, телефон, телеграф. Разве что добавлялись порт, полицейское управление, казармы.
Сам же я отправился на Николаевский бульвар, где обитал городской голова Александр Сергеевич Санников.
Перед зданием администрации была довольно большая площадь, которую уже заняли мой броневик и грузовые авто, с которых шустрыми мячиками сыпались морпехи. Присутствующие тут же одесситы не спешили разбегаться при виде непонятных военных, а с любопытством смотрели за разворачивающимся действием. Кстати, пара мужичков в полицейской форме, с саблями-селедками и огромными кобурами на упитанных боках также не проявляла особого беспокойства. Они не свистели, не бегали, а просто молча стояли у ограды, чуть приоткрыв рты.
Штурмовая группа уже нырнула в здания, и тут свершился мой выход. Спрыгнув с высокой подножки грузовика, я небрежным движением веером сыпанул на брусчатку букет роз (относительно них парни получали отдельное задание) и, поправив берет, неспешным шагом двинул ко входу. Парни охраны тут же пристроились сзади.
С улыбкой помахав какой-то несмело улыбнувшийся мне барышне, я, небрежно козырнув вытянувшимся во фрунт полицейским, прошел в открытые штурмовиком большие двери. Тут же подскочил взводный, сообщая:
– Кабинет головы на втором этаже. Справа по коридору.
– Точно?
Взводный подтянул к себе какого-то явного клерка, поясняя:
– Вот этот сказал. Он и дорогу покажет.
Клерк, часто помаргивая маленькими глазками, сразу уверил, что и проводит, и покажет. А доведя нас до двухстворчатых дверей, украшенных разными резными финтифлюшками, робко постучав, просунул голову внутрь со словами:
– Модест Кириллович, тут к его превосходительству… э-э-э… господа изволили пожаловать…
Отстранив говорившего, я вошел… ну, наверное, в приемную. Там за столом сидел солидный такой чел в очках и при костюме. Удивленно приподняв брови, он невозмутимо поинтересовался:
– Господа, вы по какому вопросу?
На что получил ответ:
– По жизненно важному. Александр Сергеевич на месте?
Секретарь (а кем еще может быть столь монументальный человек?) отодвинул стул с высокой резной спинкой и, выйдя из-за стола, спокойно ответил:
– Его превосходительство на месте. Но сейчас принять вас не может. У него посетители. Извольте пройти обратно и подождать. Там, в специально отведенном месте, есть удобные кресла для ожидания.
Хм… видел я те кресла, на которых сидели жаждущие общения с городским головой. Только вот при виде моих морпехов они куда-то быстренько попытались исчезнуть.
Еще раз окинув взглядом говорившего, я неопределенно хмыкнул. А секретарь-то могет. Нет слов. Как будто перед ним не вооруженные до зубов бойцы стоят, а обычные просители. Обижать столь мужественного человека не хотелось, поэтому примиряюще сказал:
– Модест Кириллович, сядьте, пожалуйста, на место. Просто у меня дело действительно важное, и каждая минута промедления может стоить множества человеческих жизней. Причем не где-то там, вдалеке, а именно в вашем прекрасном городе.
После чего уже не обращая на него внимания, пройдя вперед, открыл очередную дверь. Окинув взглядом монументальный стол и сидящую за ним троицу, обратил внимание на лысого чела в генеральском мундире с белым офицерским крестиком. В принципе, там вся троица была в мундирах, но лысый сидел во главе стола, поэтому глядел именно на него, когда козырнул, представляясь:
– Добрый день, Александр Сергеевич. Комбриг Сварогов. Имею информацию особой важности. Поэтому хотел бы вас просить о немедленной возможности разговора тет-а-тет.
Сидящие вояки удивленно подняли брови, а хозяин поморщился:
– Вы не видите – у меня совещание! И вообще, кто вас сюда впустил?
Но потом до него стало доходить. Необычная форма, непонятное звание, нахальное обращение без титула, а просто по имени-отчеству. Да и Берг с ППС, маячащий за правым плечом, тоже навевал разные мысли. Поэтому генерал, жестом успокоив своих взволновавшихся посетителей, близоруко прищурясь, потребовал:
– Так-с… давайте еще раз. Объясните, кто вы такой и чего вам надо? Да, и что такое комбриг? Увольте меня от этих новомодных сокращений!
Я вздохнул:
– Хорошо. – После чего, опять приложив руку к обрезу берета, выдал: – Командир первой отдельной Краснознаменной бригады морской пехоты Балтийского флота Рабоче-Крестьянской Красной армии Чур Пеленович Сварогов! А дело у меня к вам и к начальнику гарнизона города Одессы. Ну, или не знаю как он сейчас у вас может называться. Какой-нибудь бунчужный, куренной или пещерный. Это не принципиально. Нужен тот, кому подчиняется гарнизон города.
По мере моего монолога глаза офицеров расширялись, а услышав имя, крепенький полковник ахнул: «Чур!» Тут я несколько удивился. Нет, меня хорошо знают и у Деникина, и у Краснова. А сюда вроде наши листовки или газеты не доходят. Или наконец-то чекисты расстарались? И судя по округлившимся глазам собеседников, я недалек от истины. Что-то все-таки доходит. Но с запозданием. На фамилию-то реакции не было. Зато на имя…
Первым пришел в себя Санников. Громко прочистив горло, он поинтересовался:
– Вы хотите сказать, что красные уже захватили город? Позвольте вам не поверить…
Сделав успокоительный жест, пояснил:
– Нет, не захватили. Хотя, в принципе, это особых проблем не составит, так как мои люди уже заняли все ключевые точки. Но война мне не нужна. Мне просто нужно спокойное нахождение в Одессе в течение трех недель. Поэтому я и пришел поговорить.
Несколько охреневший генерал гулко сглотнул, не находя слов, а вот полковник, повинуясь движению головы второго генерала, встал (в этот момент Женька ненавязчиво положил руку на автомат) и, подойдя к окну, прокомментировал:
– Вижу довольно удачно расположенный пулеметный броневик и около десятка солдат. Э-э… отставить. Солдат предположительно до взвода. Просто они тоже заняли хорошие позиции, и я не всех могу разглядеть.
Я тут же пояснил:
– У меня звание, если по-старому смотреть – генеральское. Поэтому там просто группа конвоя-сопровождения. – И словно оправдываясь, добавил: – Сами понимаете…
Судя по всему, офицеры это вполне понимали, и вопросов не возникло. Зато второй генерал, вздохнув, тоже поднялся, представляясь:
– Исполняющий обязанности командира третьего Херсонского стрелкового корпуса генеральный значковый Березовский. Александр Иванович.
Я несколько завис.
– Странно… насколько мне известно, управление корпуса в Херсоне разместилось. А вы здесь… Ну да это только к лучшему. Вам ведь подчиняется гарнизон Одессы?
Мрачный значковый лишь рукой махнул:
– Да какой там гарнизон…
Полковник укоризненно посмотрел на Березовского, предостерегающе протянув:
– Александр Иванович…
Но тот отмахнулся:
– Полноте, Григорий Петрович. Чтобы узнать численность, местоположение и специализацию частей гарнизона, достаточно просто спросить любого местного босяка. А это – Чур. Судя по тому, что о нем говорят и пишут, он не просто спросил, но еще и три раза перепроверил. Так что все наши солдаты уже наверняка блокированы. Так?
Он повернулся в мою сторону, и я подтверждающе кивнул:
– Точно так.
После чего перечислил места блокирования и уже взятые нами под контроль точки. Березовский лишь развел руками. А я добавил:
– Именно поэтому мы и пришли сюда, к городскому голове. Повторюсь – мне не нужно крови или немедленной смены власти в городе. У меня тут свое дело, выполнив которое бригада уйдет. А чтобы на местах не случилось особых эксцессов, мне надо, чтобы начальство обзвонило своих людей и попросило вести себя прилично. Если они не станут стрелять или как-то еще провоцировать морпехов, то вы нашего присутствия и не ощутите.
Некоторое время собеседники переваривали сказанное, а Санников, опять кашлянув, неуверенно поинтересовался:
– А нам позволено будет узнать, что это за дело?
Я улыбнулся:
– Конечно! Никакого секрета в том нет. Просто в ближайшее время в город ожидается прибытие наших солдат из Экспедиционного корпуса, который воевал во Франции. Вы в курсе, что союзники еще в прошлом году обошлись с ними не очень вежливо? Нет? Тогда поясню – после февральской революции бойцы потребовали отправить их в Россию. Но французское командование расценило это как бунт и сначала арестовало, а потом чуть не в кандалах отправило русских воинов в свои африканские колонии. Керенскому на это было наплевать, а Советское правительство узнало об инциденте только летом. Ну и приложило все усилия для их вызволения. При этом французы точкой приемки назвали именно Одессу. А у меня задача – встретить героев-интернационалистов и с почетом проводить их до контролируемых нами территорий. Так что, товарищи генералы, именно вы сейчас будете решать – станем мы рубиться в городе, обосрав хорошее гуманитарное начинание, или мирно перетерпим друг друга?
Глянув на большие часы, висящие на стене, добавил:
– У вас есть не более получаса для принятия решения. Потом, по моим расчётам, может начаться стрельба, которую хрен остановишь…

Глава 10

Генералы (и полковник) совещались минут десять. Потом насели на меня, требуя гарантий. Но какие тут могут быть гарантии? Так что пришлось им ограничиться честным словом краскома. Ну а после того как пришли к соглашению, Березовский двинулся к телефонному аппарату. Крутнув ручку индуктора, дождался ответа и начал было диктовать номер, но растерянно замолк, зависнув с трубкой в руке. Повернувшись к нам, озвучил:
– Телефонная барышня сказала, что у них там какая-то авария и что починка может занять некоторое время. Выходит – курьеров надо слать…
Я, специально никого не предупреждая, сделал вид, что только сейчас вспомнил о проблеме. Легонько хлопнув себя по лбу, подошел к аппарату и, когда там подняли трубку, сразу сказал:
– Девушка, позовите к телефону стоящего рядом с вами бойца. – А через несколько секунд, дождавшись басистого «Слухаю», сказал: – Здесь «Полярный лис». Восемь, три, один, шесть, три. Признал?
Еще какое-то время ожидания (видно, морпех сверялся с таблицей), и бас радостно ответил:
– Так точно, тащ командир!
– Хорошо. Значит, слушай приказ – с этого номера в ближайший час соединять со всеми абонентами. Через час, если надо будет, я продлю. Как понял?
С той стороны ответили, что все ясно, и, повесив трубку, я жестом предложил генералу снова подойти к телефону. Неопределенно хмыкнув, тот вновь взялся за аппарат. В этот раз все получилось, и пока Березовский раздавал указания, приблизившийся полковник наконец-то представился:
– Начальник контрразведки третьего Херсонского корпуса полковник Слуцкий Григорий Петрович.
А сам внимательно отслеживал мою реакцию. И, по-моему, даже удивился, когда я, козырнув в ответ, протянул руку. Пожимая ладонь, он осторожно поинтересовался:
– И что – вас не смущает моя должность?
Я удивился:
– С чего это она должна меня смущать? Работа важная и нужная, требующая очень грамотного подхода. Мне это хорошо известно, потому что в свое время упарился, подходящего человека себе на эту должность разыскивая.
Слуцкий понимающе кивнул:
– Да-да… – и хитро прищурившись: – Наверное, искали человека с большим опытом подпольной деятельности? Ведь где «про», там и «контра».
Пришлось возразить:
– Вы правы, но не во всем. Матерых подпольщиков все-таки лучше использовать как резидентов, при ведении агентурной разведки в тылу противника. Тут их опыт будет очень кстати. А военный контрразведчик должен обладать несколько иными навыками. Вот мне и посчастливилось найти такого. Грамотный, хваткий и с большим опытом успешной работы. Про него даже в газетах года два назад писали. Целую немецкую сеть вскрыл.
Полковник застыл:
– Погодите… Вы хотите сказать, что в вашей бригаде мало того, что есть должность начальника контрразведки, так ее еще и занимает офицер? При этом ранее работавший по тому же профилю?
Фыркнув, я ответил:
– У меня треть бригады бывшие офицеры. На разных должностях. Ну а Тарасу Григорьевичу, как профессионалу, сам бог велел контрразведывательную службу возглавлять.
Тут Слуцкий вообще замер. А встряхнувшись, неуверенно уточнил:
– Погодите… Вы сказали Тарас Григорьевич? Про которого в газетах писали… А фамилия у него случайно не Нетребко?
– Он самый. А что – знакомы?
Контрик, хлопая глазами, какое-то время глядел сквозь меня и наконец отмер:
– Не может быть! Мы же с ним вместе… – но взяв себя в руки, уже деловито спросил: – Вы сказали, что у вас много офицеров. Но я совершенно не понимаю, как красные такое вообще могли допустить? Ведь у нас здесь, осенью, офицеров совсем не привечали. А в Крыму, говорят, вообще ужас какой-то творился. Флотские нижние чины бессудно уничтожали всех, у кого были погоны со звездочками.
Я мрачно хмыкнул:
– В прошлом году, осенью, произошло покушение на товарища Жилина. И вы имели дело с рьяными последователями этих самых покусившихся. Охреневшими от крови и безнаказанности. Плюющими на то, что будет со страной и с народом. Но с весны восемнадцатого выздоровевший Жилин опять приступил к работе, и все стало постепенно меняться. Нормальных людей, вроде нас, становится все больше и больше. И диких «революционеров» самых разных мастей мы стараемся приводить в чувство. Иногда даже пулей… – сделав вид, что несколько вспылил, прошипел: – А то придумали, сволочи, Россию на кусочки раздергивать, да людей почем зря гнобить, прикрываясь красивыми лозунгами! – И уже спокойно продолжил: – Поэтому к нам пошел большой приток самого разного народа. В том числе и офицеров. – Тут, словно вспомнив о незначительном, добавил: – Вот буквально намедни, перед рейдом, добровольцев от Антона Ивановича по батальонам распределял…
Тут я, конечно, нагло передергивал относительно причин прошлогодней вакханалии. Но читать лекции здесь и сейчас вовсе не собирался. Это дело Лапина. Моя задача – смущать умы, совершая такие «точечные вбросы». И вроде удачно получается. Вон как контрик-то завис, пытаясь осмыслить услышанное. Ну а что? Я ведь ему сейчас влил неявный тезис о «единой и неделимой». Отметил роль жилинцев (не каких-то там абстрактных революционеров или даже конкретных большевиков, а именно большевиков-жилинцев) для организации нормальной жизни в стране и заполировал известием о том, что офицеры вполне комфортно могут служить в Красной армии. Ну а вишенкой на торте стало упоминание служащих в бригаде добровольцев от Деникина. И ведь что характерно – ни словом не соврал.
Правда, полковник все-таки выразил сомнение относительно деникинцев. Ну я и пояснил, что в результате переговоров на время войны с Четверным союзом в помощь армии Российской Советской Социалистической Республики, для борьбы с оккупантами был отправлен офицерский полк добровольцев. Который вполне успешно сражался плечом к плечу с бойцами Красной армии на Крымском фронте. Теперь полк, возможно, вернется обратно, а может быть, просто вольется в действующую армию. Вольется, потому что немцы ушли, зато на их месте осталась масса разнородных сепаратистов, которые уже объявили себя отдельными государствами и просто так власть не отдадут. Тут я сделал указующий жест ладонью в сторону собеседника, и Слуцкий (вот ей-богу!) покраснел.
А справившись с собой, поджав губы, сказал о том, что гетман Скоропадский уже издал декрет о федерализации и будущем объединении с Россией. Тут я негромко рассмеялся:
– Ну да, конечно. Сначала он активно поддерживал украинцев, позволив им создавать боевые отряды, насыщая их националистически настроенным личным составом, а теперь будет это героически превознемогать? Бросьте! Лично я даю гетману недели три, не больше. А потом его сметут. Как раз те, кого он так пестовал. Пусть даже и вынужденно.
Полковник гневно выпрямился:
– Мы, русские офицеры…
Но я не дал договорить:
– Ага. Пан полковник, русские сейчас вон там, – я показал большим пальцем себе за спину. – А у вас нижние чины состоят из казаков, роевых, гуртовых и прочих бунчужных. Да что говорить – даже офицеры у вас и те поделились. Весь младший комсостав почти сплошные «щеневмерлики». И когда вблизи нарисуется тот же Петлюра, они будут делать с прорусски настроенными офицерами такое, что крымская резня цветочками покажется. Или у вас есть какие-то сомнения в бойкости «небратьев»?
Тихонько подошедший и внимательно слушающий нас Санников привычно кашлянул, привлекая внимание, и поинтересовался:
– Извините, господин Сварогов, мне понятно почему «щеневмерлики». Но почему «небратья»?
Я охотно пояснил:
– Так у них же стихотворцев немерено. Вот одна местная поэтесса и написала стихи, полностью определяющие будущие взаимоотношения с украинцами, которые русские восприняли как руководство к действию. Начало звучит так: «Никогда мы не будем братьями. Ни по родине, ни по матери. Духа нет у вас быть свободными. Нам не стать с вами даже сводными». Хм, где-то так…
Полковник (почему-то решивший не продолжать дальше спор насчет гетмана и ближайшего будущего) внезапно заинтересовался:
– А на каком языке эти стихи были написаны?
– На русском…
Слуцкий ехидно предположил:
– Так что же, она украинского не знает? Раз на великодержавном свои вирши творит?
Честно ответил:
– Я в такие тонкости не вникал. Но могу предположить, что писано-то для «москалей». А вот те «мовы» точно не знают. И пиши она не по-русски, весь ее посыл кольнуть посильнее сливается в унитаз.
Какое-то время все помолчали, собираясь с мыслями, и тут Слуцкого опять понесло:
– Вы вот упомянули про Петлюру, но гетману была обещана помощь из самой Франции! Как раз для усмирения возможных волнений! Так что сил у Скоропадского хватит!
Спорить не стал, лишь кивнул:
– Конечно. И для усмирения волнений, и для предотвращения появления большевиков. Только это не сработает, – жестом прерывая готового возразить полковника, продолжил: – Не успеют они развернуться. Да и увидав, сколько людей пойдет за Петлюрой, просто не захотят сильно лезть в эту свару. Что же касается большевиков… Хм… Советское правительство подтвердило обязанности по долгам, доставшимся ей от Российской империи. И у лягушатников сейчас появилась прямая выгода поддерживать именно его. Им в любом случае нужна достаточно сильная Россия как противовес Германии. Так что союзничкам по большому счету плевать, какая будет Россия. Буржуазно-демократическая или социалистическая. Лишь бы платили. Но вот тут – засада. Достаточные запасы драгметалла есть только у нас. И мы даже показали дипломатам уже приготовленный первый транш, который пойдет кредиторам сразу, по окончании смуты. А у демократов лишь обещания, что когда (или если) они победят, то потом что-то выплатят.
Тут я опять-таки не соврал. Ведь дальновидный Жилин сгреб к себе все золотовалютные резервы страны. И сидел над ними, как Кощей. Но при этом вовсе не чах, а как раз весьма лихо занимался распределением. Правда, когда я узнал, что правительство собирается признать царские долги, то заголосил поющим Кивином. Но Седой меня быстро успокоил, буквально на пальцах разъяснив, что к чему. Ведь даже не учитывая мои будущие (добытые из кладов) десятки и сотни тысяч тонн благородного металла, золото в стране было. Пусть и не очень много. Тем более что только на одной Германии мы уже сэкономили сто пятьдесят тонн, не отдав их (как это было в прошлый раз) по Брестскому договору. Да и по Сибири не катаются неприкаянные «золотые эшелоны». Плюс еще надо учитывать, что стоимость конфискованной (опять-таки в прошлый раз) российской недвижимости за границей как бы не превосходила размер этих самых долгов. А теперь – шалишь! Конфискации не будет. Зато пойдут выплаты по долгам. Пусть даже сильно растянутые по времени. И господа заграничные буржуи теперь станут зорко смотреть, как бы кто не порешил должника ненароком.
Правда, все совсем не так просто, как я говорю. Ведь белые тоже пообещали признать долги. Поэтому заграница также разделилась. Часть (благодаря хитропопой политике Жилина) делает ставку на большевиков, как легитимных правителей страны. Часть – на старые российские финансовые круги, поддерживаемые беляками. Да вот хотя бы ту же Францию взять. Ведь настоять, чтобы корабли с солдатами шли в Одессу, смогли именно те, кто топит за «золотопогонников». Зато другие сейчас активно ведут переговоры о поставках в Советскую Россию станочного парка.
Так что тут все очень запутанно получается. Но зато у нас появляется возможность неплохо лавировать, используя противоречия между западниками. Особенно в преддверии будущих санкций и прочих эмбарго. К примеру, наложит их Англия (от которой чего-то другого и ожидать не стоит). А вот Франция уже сильно подумает: имеет ли смысл идти на подобное? Ведь тогда и будущие выплаты по кредиту могут сильно тормознуться. Да и вообще мир сейчас вовсе не тот, что в начале двадцать первого века. Нет Штатов с дубинкой, нет Евросоюза. Поэтому каждое более-менее значимое государство чувствует себя вполне вольным в решении своекорыстных вопросов. На этом мы и станем играть. Благо что на международном уровне Россия выглядит вполне прилично. Кредиторов на хрен не посылает, сепаратный мир с немцами не заключает и мировой революцией, вот уже как полгода как, с высоких трибун не грозит. То есть всеми своими действиями показывает, что с ней можно иметь дело. Ну а касательно активной резни аристократии, да и в принципе поведения при ведении гражданской войны, так этим никого не удивить. Тем более что и во вполне цивилизованной Европе подобное не раз происходило. Там до сих пор помнят шалости якобинцев и Вандейское восстание. Так что на этом фоне мы еще очень даже ничего смотримся.
Тут наш разговор со Слуцким прервал Березовский, который наконец-то отлип от телефона. Печально шаркая по вощеному паркету сапогами, он подошел к нам и доложил:
– Части гарнизона города мною оповещены. Разъяснена обстановка и отдан приказ о запрете открытия огня. – А после вздоха добавил: – Только я себе все равно что-то не представляю, как это будет выглядеть в дальнейшем. Вы ведь не на два дня пришли, а почитай на срок чуть меньше месяца… Опасаюсь, что конфликты в этом случае неизбежны…
Широко улыбнувшись и сделав жест в сторону стола, я предложил:
– Ну так давайте сядем и обговорим все условия совместного проживания. Заодно обдумаем возможность избегания этих самых конфликтов.
Тут, в принципе, может возникнуть вопрос о какой-то нереальности происходящего. Дескать, не могут непримиримые идеологические враги – вот так запросто общаться, не хватая друг друга за горло, а ведя вежливые разговоры. Кхм… что тут сказать? Могут. Во-первых, нет того остервенения, вызванного несколькими годами гражданской войны. Во-вторых, не такие уж мы и непримиримые враги. Да и вообще – все зависит от поведения. Если бы я ворвался в кабинет, выбив пинком дверь, стрельнул в люстру, шлепнул контрика, набил морду генералу и насрал на стол градоначальника, то беседовать было бы гораздо тяжелее. Даже невзирая на тот факт, что яйца командира корпуса и главы городской администрации крепко зажаты у меня в кулаке.
Но я спокойно вошел, нормально говорил, вежливо объяснил. Это ведь лишь одиозный Дроздовский готов был стрелять всех в пределах видимости (включая пленных) только за то, что они красные. А так в основном все люди достаточно вменяемые. Именно поэтому мы сейчас сидели и обговаривали нюансы вынужденного сосуществования. При этом, что характерно, никто не становился в позу, крича: «Сие неприемлемо!» И если вдруг возникали острые вопросы, то совместно искали компромиссы, зачастую подсказывая друг другу варианты выхода.
Обговорили вопросы нашего проживания и закрытой зоны ответственности. Согласовали совместное и раздельное патрулирование. Обсудили вопросы снабжения. Кстати, тут я не жадничал, гарантировав оплату продуктов так любимыми в городе царскими деньгами. Благо что заранее побеспокоился и еще перед выходом затребовал от Москвы целый чемодан «бабок». Почему в Одессе пользовались ничем не обеспеченными бумажками, я так и не понял, но сейчас даже не поднимал этот вопрос, не желая вспугнуть удачу.
Где-то к середине беседы к нам присоединился комиссар, и офицеры несколько зажались, с полчаса настороженно косясь на Лапина, очевидно ожидая от него каких-то подлых каверз. Но тот вел себя вполне прилично (что было для генералитета очень странно). Причем настолько странно, что Березовский, в конце концов не выдержав, поинтересовался, действительно ли Кузьма Михайлович является коммунистическим комиссаром? Он-де насмотрелся на самых разных горлопанов, как от Временного правительства, так и от красных, и нынешний собеседник почему-то совершенно не укладывается в сложившийся образ. Искренний смех в ответ, а также все объясняющее пояснение Чура, что «это мой  комиссар», несколько разрядили обстановку, и косяки в сторону Кузьмы прекратились.
В процессе переговоров с докладом периодически появлялись посыльные от батальонов. Заходил и адъютант Березовского, который при помощи Модеста Кирилловича несколько раз организовывал нам чай.
Часам к пяти пополудни вроде бы решили все вопросы. Не забыли даже насчет оркестра, который должен присутствовать при встрече воинов-интернационалистов в порту. Но когда все решили, возникла довольно напряженная пауза. Санников оставался спокойным, зато Березовский со Слуцким завздыхали, напряженно переглядываясь. Видя их маету, прямо спросил:
– В чем дело, товарищи офицеры?
На обращение «товарищи» собеседники уже довольно давно перестали остро реагировать, поэтому генеральный значковый, положив сжатые кулаки на стол, глухо ответил:
– Я в Одессу приехал буквально на пару часов, решить вопросы снабжения. И сегодня должен был отбыть обратно в Херсон, в расположение корпуса…
На что Лапин удивленно поднял брови:
– А что вас задерживает? Или с транспортом что-то случилось?
Генерал неверяще глянул на меня и, переведя взгляд на комиссара, пораженно спросил:
– Так вы что, нас сейчас просто так отпустите?
Кузьма фыркнул:
– Не вижу смысла отпускать вас как-то «сложно». С требованием клятв, честного слова офицера и прочих ритуальных плясок.
В этом месте я непроизвольно улыбнулся, потому как словосочетание насчет «плясок» Михалыч подхватил у меня и теперь активно им пользовался. Он в принципе (да, как и все окружающие) довольно удачно перенимал мой лексикон, поэтому даже митинги, проводимые комиссаром, начинали играть новыми красками, привлекая неимоверное количество народа.
Да и решение насчет офицеров он принял вполне верное. Задержи мы сейчас (под любым предлогом) командира корпуса с полковником, то этот самый корпус может вскинуться. То есть сработает привычная схема – «красные взяли заложников». И зачем нам этот геморрой? А генералу я вроде от всей души в уши надул, и глядишь, он поведет себя хоть более-менее прилично. Тем более изначально мы даже не ожидали прихватить в Одессе Березовского. Так что, на самый крайний случай, все планы по противодействию херсонцам просто остаются в силе.
А комиссар тем временем продолжал:
– В свое время Советская власть под «честное слово» отпустило массу армейских чинов, которые, получив свободу, сразу выступили против этой самой власти. Поэтому на собственном опыте я убедился, что «чести» в слове офицера не больше, чем целомудренности у проститутки. И все зависит просто от здравомыслия каждого конкретного человека. Захотите поднять корпус против нас? Что же, мы к этому готовы. Станете следовать договоренностям? Так еще лучше. Значит, обойдемся без крови. Тут решать вам.
Березовский, вскинувшийся было при сравнении офицеров с шалавами, смолчал (а что тут говорить, если факты имели место быть), а я, мягко улыбнувшись, присовокупил:
– Хочу также добавить, что я чту договоры. И если вдруг, уже договорившись, меня пытаются обмануть, то это крайне огорчает. Повторю – КРАЙНЕ ОГОРЧАЕТ.
Генералы удивленно переглянулись, видно не совсем понимая, что именно я хочу до них донести. Но объяснять ничего не стал. И в газетах, и в листовках было неплохо расписано, что означает «огорчение Чура». И если про меня тут слыхали, то значит, какое-то печатное слово сюда тоже попадает. Так что Слуцкому достаточно просто глубже копнуть или спросить у людей. Хотя вот как раз контрик, судя по выражению физиономии, похоже, в курсе. Ну значит, он и объяснит начальнику, чем конкретно это «огорчение» может грозить.
А когда распрощались с задумчивым командиром корпуса, то тоже стали собираться. Оставили у градоначальника отделение морпехов для связи и двинули к себе. В смысле нам предоставили пустующие казармы недалеко от порта. Вот туда и направили стопы. Правда, уже перед загрузкой на транспорт взводный штурмовиков неуверенно спросил:
– Товарищ командир, разрешите поинтересоваться?
Я остановился:
– Да, слушаю.
Парень оглянулся и, поправляя висящее на плече оружие, выдал:
– А зачем вы цветы на площади бросили? Ну, когда из машины вышли? Местные-то, вон, до сих пор шушукаются…
Подавив улыбку, вполне серьезно ответил:
– Видишь ли, Брянцев, этот город сильно отличается от всех других. При любом руководстве, независимо от цветовой дифференциации, тут в первую очередь правят неимоверные понты. В смысле – повышенный гонор и стремление к рисовке. Это у местных в крови. Но ведь и мы не лаптем щи хлебаем? А после того как я «уронил на землю розы, в знак возвращенья своего», пусть меня кто-нибудь попробует переплюнуть. Так что вы тоже не подведите и покажите, что в искусстве понтоваться еще неизвестно, кто кому фору даст. Вот как в Севастополе марку перед черноморской братвой держали, так и здесь надо.
После чего, хлопнув по плечу понимающе хмыкнувшего парнягу, жестом дал команду грузиться.
Ну а потом начались интересные будни. Интересные и немного пугающие. Просто, несмотря на самые невероятные изгибы своей бурной жизни, опыта захвата крупных городов у меня еще не было. Один раз в Африке не считается, да и там я вовсе не был главным. А тут, мать иху, четвертый (или пятый?) по величине населенный пункт империи! Приходилось учиться на ходу. Ну как учиться? Главное, ничего сдуру не сломать, а там оно идет и идет. Санников вполне нормально всем рулит, и я стараюсь ему никак не мешать.
Правда, меня постоянно пытаются спихнуть с пути истинного. Вообще, все началось буквально на утро следующего дня. Я в ночь отправлял разведку для постоянного наблюдения за третьим Херсонским и дал саперам задачу заминировать управляемыми фугасами не только железку Николаев – Одесса, но также пути, уходящие на север. Мне тут приветы из Киева тоже не особо нужны. При этом прикидывая, что ежели чего, то железнодорожники Чура не просто прибьют, а еще и надругаются над трупом. Плюс ночью снился старик Комаровский. Железнодорожный пенсионер грозил сухоньким кулаком, вещая при этом нехорошими словами. Мне было очень стыдно, но Василий Августович оправданий не слушал. В общем, проснулся не в настроении. Но потом вроде настроение улучшилось, и я двинул в город. Правда, далеко пройти не получилось. Буквально сразу возле ворот ограждения территории казарм меня встретили три аборигена крайне преклонного возраста. Именно в силу этого охрана их и подпустила ближе. Все трое словно инкубаторские носили одинаковые черные пальто, черные, странной формы шляпы и полосатые брюки. Что уж там под пальто было, не знаю, но явно дедки его не на голое тело напялили. Но не в этом суть.
Один из них выдвинулся вперед, и тут я услыхал то, что до этого слышал лишь в фильмах и анекдотах. С непередаваемым прононсом местный житель заговорил:
– Господин военный красный начальник Чур, позвольте вас поприветствовать и попросить уделить буквально секундочку вашего драгоценного времени.
Начало интриговало, и я, сдерживая расползающиеся в улыбке губы, благосклонно кивнул:
– Слушаю вас.
– До нас дошли слухи, что власть в городе опять немножко поменялась. И в связи с этим я хотел бы прямо спросить – погромы ожидаются? Или, может быть, дело ограничится лишь экспроприациями? И не надо нас жалеть, говорите, как есть. Мы уже таки ко всему готовы.
Не сдержавшись, я фыркнул и лишь потом покачал головой:
– Погромы с экспроприациями не планировались. Реквизировать также ничего не собираемся. Добавлю, что националистический геноцид тоже не входит в зону наших интересов.
Тут второй старичок (видно, глуховатый) достаточно громко пробормотал под нос:
– Ёся, ты поц. Я был прав, когда тебе говорил, что серьезный человек, подаривший целому городу цветы, не станет заниматься подобной ерундой…
Не обращая внимания на бормотание своего спутника, первый персонаж продолжал опрос:
– А война в городе вами предполагается? Просто поймите наш интерес. У нас больные жены и маленькие, слава богу, здоровые внуки. А кое у кого и правнуки. И стрельба под окнами почему-то совершенно не прибавляет здоровья, даже если ты сам не участвуешь в этом мероприятии…
Ответил как мог честно:
– Как вы видите, на первом этапе удалось договориться обойтись без стрельбы. Но дальше уже не от меня зависит. Стукнет кому-нибудь в голову идти воевать Одессу, и придется нам воевать. Другое дело, что знай намерения врага заранее, мы бы могли их встретить за пределами вашего населенного пункта. Не подвергая жителей риску и не прибегая к городским боям. Но тут уж как повезет. Мы можем просто не успеть обнаружить противника на дальних подступах и быстро разнести его артиллерией.
Старичок, выпрямившись, остро глянул на меня и, склонив голову, ответил:
– Вы очень понятно все объяснили. Действительно, все в руках Создателя, и мы станем изо всех сил надеяться, что ваши люди успеют узнать о врагах раньше, чем те войдут в город. Ну и со своей стороны мы тоже станем помогать изо всех своих слабых сил. А если вдруг заметим каких-нибудь вооруженных шлемазлов в окрестностях, то обязательно сообщим вам. Ведь это и в наших интересах. Главное, чтобы в Одессе пальбы не было. Громкие звуки, знаете ли, очень негативно влияют на нервную систему…
Ого! Даже так… Хм, поначалу я посчитал, что здешние евреи отправили на разведку тех, кого не особо жалко. Но в то же время тех, у кого неплохо варят мозги. Так сказать – менеджеров среднего звена. Но поймав взгляд старого перца, я понял, что тут не средним звеном пахнет. Во всяком случае, тот, с которым шел разговор, точно из топов. Ведь реально, что он выяснял, кося под совершенно местечкового древнего старца? Во-первых, насколько дисциплинированны мои войска. Полностью ли они послушны воле командиров, или могут иметь место быть какие-то привычные революционные вольности? Во-вторых, поднял вопрос, насколько у меня хорошо со снабжением. Узнал про боевую мощь бригады и про то, что пока не выполним задачу, будем держаться за город зубами, невзирая на сопутствующие потери. После чего, моментально приняв решение, предложил помощь диаспоры.
Да уж… это, конечно, не Моссад, но в деле добычи информации диаспора будет не хуже. И сдается мне, что если из Киева или из того же Херсона кто-то решит двинуть войска в нашу сторону, то евреи об этом узнают быстрее, чем последний солдат успеет загрузиться в вагон. А самое главное, сообщат об этом Чуру. Но с условием – не вести боев в городе.
Мне оставалось только принять предложение. Поэтому ответил сообразно:
– Мы будем рады любой помощи. И могу с гарантией сказать, что если обнаружим противника дня за два до его подхода, то вполне успеем оборудовать полевые позиции, и боев в Одессе точно не будет.
«Ёся» понятливо затряс головой, а я, для подтверждения сделки, протянул руку. Старик удивленно посмотрел на мою ладонь (ну не принято было в России, чтобы воинский начальник жал руку жиду) и осторожно протянул в ответ свою. А уже отпуская его сухонькие пальцы, я добавил:
– Только мы довольно скоро уйдем. И тогда тут может стать совсем плохо. Ведь уже несколько раз мелькала фамилия Петлюры… А как его хуторские вояки относятся к населению черты оседлости, не мне вам говорить.
Собеседник задумчиво поджал губы:
– Вы думаете?
– Я знаю. Уже видел действия и слышал разговоры. Так что это будет не погром. Это будет холокост…
Старик несколько секунд обдумывал новую вводную, а потом, пошлепав губами, задал вопрос:
– А разве вам обязательно надо так торопливо уходить? Ведь, наверное, всегда можно немножко задержаться. Пусть и не на очень долгое время. Поверьте старому человеку – больше нигде вы не встретите столь радушного отношения. Ваших солдат будут счастливы увидеть в каждой лавочке и в каждой пивной. Ну а вы, с вашими командирами, станете желанными гостями в любом приличном доме.
Угу… Этими словами он предлагает, пока в Киеве все не устаканится, стать их «крышей». Ну да – на местные войска надежды мало. Как пример – в Одессе сейчас стоит кавалерийская дивизия. Но дивизия только по названию. Реально – это сто тридцать человек и двадцать восемь лошадей. Тут есть и бронеавтомобильный дивизион. Аж три броневика. Два из них вообще не на ходу. И пулеметов там на все три машины – пара. Есть ли к ним патроны, я еще не знаю. Присутствует даже батальон морской пехоты. Целых тридцать семь человек. Силища, мля… И так – за что ни возьмись. А если учесть, что какая-то часть из них еще и обязательно переметнется на сторону Директории, то понятно, с чего дедок так напрягся.
Хм… а нам, значит, за крышевание предлагаются скидки в снабжении бойцов и личные плюшки командирам. Что-то дешевенькое какое-то предложение. С другой стороны, это пока просто выстрел навскидку, для обозначения готовности к торговле. Прикольно, но несколько не ко времени. Поэтому придется слегка обломать.
– Уважаемый… – тут я сделал паузу, подождав, когда мне наконец-то представятся. – Так вот, уважаемый Иосиф Маркович, ваше предложение вызывает некий КРОХОТНЫЙ интерес, но вы же понимаете, что у меня не казачья ватага, а я не атаман. Я человек, представляющий государство. А государство в данном случае это есть Советская власть. – Тут вроде предложение закончилось, но помимо своей воли я добавил: – Плюс электрификация всей страны.
С какого перепуга у меня вдруг вылезла эта самая электрификация, я даже предположить не берусь. Видно, что-то глубоко в мозгу сидело, вот и вылетело в момент превыспреннего изложения. Но сделав вид, что ничего особенного не произошло, продолжил:
– Повторю – Советская власть. Которую я просто обязан буду, по долгу службы, здесь установить. А готовы ли вы к этому?
Иосиф Маркович потер бритую щеку и хитро взглянул на меня:
– Но вы ведь не прямо сегодня собираетесь ее провозглашать? А там пройдет какое-то время, и народ опять-таки привыкнет к новым правилам.
Я опешил:
– Что-то, смотрю, вас это не особо пугает…
Дедок отмахнулся:
– Ой вей, мы были немножко сильно напуганы год назад. Тогда странные люди провозглашали еще более странные вещи. Мало того! Босяки от РумЧерОда с ружьями брали заложников и вымогали наличность, как будто это не они представители власти, а шантрапа Сени Полугота с Молдаванки. Рушились все гешефты, и порядочные граждане просто недоумевали: куда бечь? Но как мы успели выяснить у знающих людей, вы относитесь к революционерам-жилинцам, у которых совсем таки иные взгляды на жизнь. И за самого господина-товарища Жилина мы достаточно хорошо знаем. Земля, знаете ли, слухами полнится…
Блин, как-то неожиданно все закручивается. У меня задача – встретить пароходы с солдатами, а потом обеспечить проводку людей в Севастополь. Провозглашать Советскую власть в Одессе я вовсе не собирался. Да и сил для этого толком нет. С другой стороны, когда халява сама плывет в руки… Ладно, буду думать. Но для начала надо бы выяснить: вдруг эти старперы просто «пикейные жилеты», а я себе уже чего только ни нафантазировал.
В общем, спросил напрямую, какие у дедов полномочия. Иосиф Маркович неопределенно хмыкнул и сказал, что таки – да. Но если речь пойдет о конкретике в более серьезной беседе, то необходимо подтянуть еще парочку уважаемых людей. А когда я кивнул, то сделал знак стайке пацанов, стоящих на перекрестке. Один из них тут же сорвался с места и исчез за домом. Маркович же на мой хмык пояснил, что буквально через полчаса «уважаемые люди» будут здесь. Ну а я в свою очередь пригласил старичков в здание, отведенное под штаб. Дал инструкции барону, куда вести свежеприбывших, и мы двинули.
По пути словно бы невзначай заметил, что мордально, по виду, Модест Кириллович вроде вовсе не из ихних. Просто я пытался сообразить, кто успел снабдить евреев актуальными свежими данными? По всему выходило, что секретарь. Ну не сам же городской голова у них на содержании? Хотя… это Одесса, здесь еще и не такие чудеса случаются. Но «Ёся» источник информации не выдал, сказав лишь, что люди хотят жить хорошо. И многие из них хотят жить еще лучше. Потрясенный практически дословной цитатой из «Кавказской пленницы», я давить перестал. Просто сделал в уме пометку о том, что в здешней администрации «течет» с самого верха.
Потом были переговоры. По их результатам я составил несколько радиограмм, которые через Крым должны уйти в Москву. Все-таки решение политическое. Хотя вот так упавшую словно спелое яблоко Одессу отдавать не хотелось. Но если сильно прижмут, то придется. У нас ведь сейчас доктрина, что приходящая Советская власть не должна, хотя бы на первых порах, ассоциироваться с какими-то лишениями. Так что проще будет уйти, чем устраивать «Сталинград» в городе. Кстати, именно поэтому мы совсем недавно и не накрыли местечко, где стоял немецкий штаб, мобильной артиллерией. Там бы хватало попутных разрушений, и позже нас постоянно тыкали бы носом, говоря, что «красные не щадят даже гражданских».
В общем, ожидая ответ из столицы, я отправился посмотреть, как идут дела в городе. А по возвращению стоящий через дорогу от казарм особнячок, который я определил под штаб, подвергся нападению. Нападали гимназисты-контрреволюционеры. В количестве трех особей подросткового вида. С криком «Долой Совдепию!» малолетние террористы из рогатки вынесли стекло. Но они не просчитали прыть морпехов, и поэтому хмурых, но гордых контрреволюционеров через час передали взволнованным родителям. Те оплатили и стекло, и работу стекольщика, пообещав нещадно выпороть неразумные чада. А у нашего контрразведчика появились очередные фамилии на будущее. Ведь не просто так эти щеглы решили в контрреволюцию поиграть? Значит, дома такие разговоры велись. Так что Нетребко был вполне прав, взяв их всех на карандаш.
Не успели разобраться с одними, как появились гимназисты-революционеры. На этот раз в количестве чуть более десятка и возрастом от четырнадцати до шестнадцати лет. Те требовали немедленной записи себя в бригаду морской пехоты.
Лапин в это время мотался по предприятиям и гнал митинги нон-стоп. Его помощники тоже были в разгоне. Поэтому передал малолеток Бурцеву, с твердым наказом – убедить их подождать совершеннолетия. В противном случае пообещал (если еще раз увижу возле себя галдящих школьников) открутить студенту голову. Тот вроде проникся… К нему же переправил появившихся позже родителей.
Приходили рабочие. Приходили какие-то торговцы с Привоза. Приходили из порта. И все от меня постоянно чего-то требовали. Сука! Вот прямо как будто все ждали появления Чура, чтобы повесить на него решение накопившихся проблем да обид. И приходилось решать. Орать, вразумлять, звонить. На второй день стал поступать более хитро – начал плотно привлекать своих штабных и краскомов. Не маленькие, так что пусть тоже впрягаются. Но кое-кто прорывался. Например, представители купечества. Те особо ничего не требовали, а пытались разнюхать обстановку и сразу, просто так, дали предварительную взятку в виде золотых часов с золотой же цепочкой толщиной с ногу. Из оговорок в разговоре с ними я понял, что с еврейскими гешефтмахерами они не очень, а вот Модест Кириллович, похоже, работает во все стороны, трудолюбиво собирая копеечку к копеечке.
На пятый день неожиданно появился представитель одесской полиции. Нет, не главный полицмейстер. Кстати, главным тут был вовсе не Геловани (как можно было судить из известной песни), а какой-то персонаж по фамилии Буряк. Весь такой упитанный, с красной гипертонической физиономией. Но появившийся совершенно не походил на своего шефа. Крепенький, вертлявый, с наглыми глазами, он сильно напоминал обычного опера, хотя представился агентом сыскной полиции Артемом Анатольевичем Курковым. Но первое впечатление оказалось верным, и в ходе разговора стало понятно, что нынешний агент и опер будущего это синонимы. Так вот, опер сказал, что имеет важные сведения, но поначалу стал задавать разные мутные вопросы. Довольно быстро я не выдержал:
– Слушай, парень, если ты хочешь узнать мое отношение к воровскому миру, то отвечу тебе словами одного твоего коллеги: «Вор должен сидеть в тюрьме». И я его полностью в этом поддерживаю. Если тебя интересует, работает ли до сих пор эта странная идея некоторых идиотов о том, что уголовники социально близки революционерам, то – нет. Возможно, они и близки тем мудакам, кто это декларировал, но нормальные люди за такие слова бьют в морду. С ноги. А теперь без виляний говори, что тебя привело ко мне. Не тяни. У меня времени реально крайне мало. Видишь сам – за обедом тебя принимаю. И ты ешь, пока не остыло. И говори.
Агент задумчиво хмыкнул, чему-то по-волчьи ухмыльнулся и, пододвинув к себе тарелку, сказал:
– Городские уголовники собирались сделать налет на тюрьму, с целью освобождения своих дружков. Хотели это провернуть сразу, как только ушли австрийцы. Но малость не успели. Пришли вы. Поэтому они решили притормозить коней, чтобы понять обстановку.
Я отложил ложку:
– И как? Поняли?
Парень кивнул:
– Да. Городская тюрьма, та, что Одесский тюремный замок на Люстдорфской дороге, осталась вне зоны вашего патрулирования. И в ближайшее время налет состоится. Точный срок сказать не могу, но в ближайшие дни. Возможно, завтра-послезавтра, когда придет первый пароход с солдатами Экспедиционного корпуса. Все будут отвлечены на встречу, вот они и решили рискнуть.
Почесав лоб, я поинтересовался:
– А почему ты с этим не к Буряку пошел?
Артем скрипнул зубами:
– Я еще в прошлый раз доложил по команде. После этого усилили охрану тюрьмы на десять человек. Городовыми низшего оклада. И никаких солдат не дали! Ни одного взвода! Но я настроения городовых знаю. Они там живот класть не станут. Да и особо сопротивляться тоже. Им еще тут жить…
– Понятно… – после чего, посмотрев в глаза посетителя, продолжил: – А сам ты здесь жить не собираешься? Тут ведь сейчас на каждом углу стайки пацанов, «типа играют». Но реально это наблюдатели. И чьи именно, даже сказать тяжело. Мы, разумеется, возьмем тюрьму под охрану. Но тебя ведь все видели. И сложить два плюс два не составит никакого труда. Так что завалят слишком говорливого агента на следующий же день после того, как мы положим налетчиков.
Курков отмахнулся:
– Ничего. Бог не выдаст. Главное, чтобы вы не сплоховали…
– Хм… семьи, так понимаю, у тебя нет?
Собеседник отрицательно мотнул головой.
– А сам откуда? Говор у тебя какой-то не местный…
– Из Тамбова. Летом семнадцатого перевели в Одессу. А что?
Пожав плечами, ответил:
– Ничего… Ты ешь, ешь.
И сам тоже заработал ложкой. А когда тарелки были чисты, закуривая, жестко сказал:
– В общем, так, товарищ Курков. Бог, разумеется, не выдаст, но я его намеки тоже разбирать умею. Поэтому с этой минуты считай себя призванным в Рабоче-Крестьянскую Красную армию на должность оперативного сотрудника в подразделение контрразведки первой бригады морской пехоты. Возражения не принимаются. Ты мне в живом виде нужен гораздо сильнее, чем хладным жмуриком. Дезертировать разрешаю только после того, как мы прибудем в Севастополь. Ну или еще куда на территорию, контролируемую Советами.
Артем от неожиданности закашлялся дымом и, помолчав, заинтересованно спросил:
– Почему?
Поняв всю ту кучу мыслей и вопросов, которые он облек одним словом, я пожал плечами:
– Долго объяснять. Скажу очень коротко – потому что нормальные люди должны держаться вместе. Поодиночке нас в этой стихии, что сейчас бушует по стране, просто раздавит. А вместе уже мы ее усмирим. И сразу отвечая на следующий вопрос – да. Ты нормальный.
Парень опять помолчал и, усмехнувшись, уточнил:
– А дезертировать потом обязательно?
Я отзеркалил ухмылку:
– Исключительно по желанию. А сейчас топай до дому и бери все, что тебе понадобится. С тобой пойдут трое морпехов для охраны. Они же потом объяснят, где найти Тараса Григорьевича. Это, если что, твой непосредственный начальник. Мужчина он рисковый, грамотный и требовательный. Думаю, вы сработаетесь.
А после ухода Куркова (благо никто не долбился в двери, требуя аудиенции) задумался, все ли готово к завтрашней встрече первого парохода? Ну и о том, что, похоже, сегодня будет очень длинный день. Просто пришло понимание, что с бандосами, которых в городе просто немерено, надо что-то решать. Ведь как сказал вечно живой Ильич: «Государство – это аппарат подавления». То есть, говоря другими словами, именно государство является главным бандитом на контролируемой территории и конкуренции со стороны уголовного элемента (если государство сильное) терпеть не станет. Как говорится, Боливар (в виде народа) не вывезет двоих. Так что, по-хорошему, всех «уголков» надо бы махом порешить. Но их здесь столько, что это просто нереально. Поэтому воевать пока не резон. Тем более что это сильно отвлечет от выполнения основных задач. А вот пообщаться необходимо. Для начала, с наиболее вменяемым из них – Мойше-Янкелем Меер-Вольфовичем Винницким. В своей среде больше известным как Мишка Япончик.

Глава 11

Где найти Япончика, вопроса не стояло. Нетребко мне уже дал некоторые расклады по здешним делам, и поэтому я знал, что гражданин Винницкий обычно отирался в кафе «Фанкони», совместив приятное с полезным и организовав там себе нечто вроде штаба.
Кстати, к вопросу, почему именно Мойшу я считал наиболее вменяемым? Тут все достаточно просто. Конечно, это был бандит. Но не отморозок. Он точно так же, как и все, занимался рэкетом, ограблениями и воровством. Вот только своей «пехоте» он крайне не рекомендовал убивать людей. Остальные-то резали народ налево-направо недрогнувшей рукой, да так, что каждое утро трупы по городу собирались, как после хорошего боя.
Мойша же, проявляя зачатки здравомыслия, пытался ввести творившийся беспредел хоть в какие-то рамки. Ведь почему у него кличка Япончик? Просто на сходках своим кентам-беспредельщикам этот кадр вдохновенно вещал о правилах, принятых у их коллег в славном городе Нагасаки. Дескать, живут ребята «по понятиям» и с соблюдением «законов». Просто так друг друга не мочат, а придерживаются оговоренных правил. Узнав про этот факт, я хмыкнул и почему-то вспомнил Кабана из «Жмурок», который недоуменно спрашивал провинциальных товарищей: «А вы что, все еще стреляете? Фи… сейчас по-другому бизнес делают».
Вот и Винницкий, судя по всему, не особо желающий быть пристреленным в расцвете лет, хотел вести дела по-другому. Плюс ко всему этот человек был с претензиями и еще в прошлом году организовал направление «анархистов-обдиралистов», требуя, чтобы его члены грабили лишь буржуев и офицеров. Понятно, что работал он на свой имидж и в конечном итоге на свой карман, но все же это показатель наличия хоть каких-то мозгов. И это внушало надежду на то, что разговор хоть как-то сложится.
В общем, в кафе был послан человек с запиской. Там говорилось, что Мойша Винницкий приглашается к комбригу Чуру Сварогову сегодня в двадцать один час. Безопасность визита бандиту тоже гарантировалась.
Ну а потом опять навалились дела, среди которых выделились три новости. Первая – прибытие парохода ожидается завтра в районе пятнадцати-шестнадцати часов. Вторая – Москва разродилась предварительным решением относительно Одессы, и поэтому завтра в районе пятнадцати-шестнадцати часов ожидается прибытие самолета из Крыма. «Муромец» летит не порожняком, а везет страшно секретный пакет для меня и в виде пассажиров – товарища Сталина с какими-то людьми.
Сравнив время в обоих сообщениях, я высказался коротко: «Вот пипидастры! Сговорились они, что ли?» Хотя прилет Виссарионыча не мог не радовать. Во всяком случае, будет на кого спихнуть большую часть административной работы. Я ведь совершенно не рассчитывал, что здесь так быстро и так плотно все закрутится. Думал, приду, возможно, малость постреляю, займу оборону и, выполнив задание, свалю. А тут такое началось, что, как говорят местные жители, впору воскликнуть «азохен вей»! Так что Сталин точно будет не лишним.
При этом меня удивляла быстрота принятия решений. Просто хочу напомнить, что время ныне крайне неспешное. Вот до невозможности. Любые действия выполняются словно сквозь патоку. Во всяком случае, с моей точки зрения. Седого, судя по всему, это тоже гнетет, и, наверное, поэтому народ вокруг него начинает более-менее шевелиться. Ведь лично я ждал реакции на запрос дней через десять. А тут уже через четыре дня не только прокрутились, но и чего-то решили.
Третья же новость заставила лишь развести руками и бессильно промычать: «Сука, ну вот как знал!» Дело в том, что Бурцев, оставшись без присмотра, в темпе организовал в Одессе городскую ячейку РКСМ. Это, если кто не понял, так сейчас назывались комсомольцы. Начал с гимназистов-революционеров и буквально за пару дней расширил состав до нескольких сотен членов.
Хорошо еще, забежавший на минутку Кузьма успокоил, что, дескать, «все под контролем» и он держит руку на пульсе. Глядя на хлопнувшую за комиссаром дверь, я лишь подивился – и когда Лапин все успевает? Вообще не спит, что ли? Вон аж с лица посерел. Но зато глаза горят, словно у отца Федора, успевшего украсть колбасу. Ну так и понятно – человек при вдохновении и его так прет на митингах, что, по утренней сводке, в рабочие дружины записалось уже почти девять тысяч человек. Оружия на них, правда, нет, зато добровольцев хоть отбавляй! И мне уже петицию притаскивали, от здешнего пролетариата, с требованием объявить в городе Советскую власть. Мол, ты, боярин, только мигни, а уж мы тебе завсегда поможем отстоять Одессу.
Болтать оно, конечно, не мешки ворочать, и я не сомневался, что большая часть из них разбежится при первых выстрелах, но ведь кто-то останется? Пусть даже треть. А может, и больше, так как сейчас в массах кипит офигенный энтузиазм. Ну а как по-другому, особенно если учесть, что выступления Кузьмы отличаются от потуг прошлогодних агитаторов, как песочный куличик детсадовца от скульптуры Микеланджело. Вот люди и охреневают. А его помощники (пусть и ораторствующие чуть менее впечатляюще) с моей подачи кинули на перебивку своих митингов нашего штатного гармониста, солирующего новыми песнями, что тоже создавало воистину небывалый ажиотаж. В общем, новый подход и будущая обновлённая (по Жилину) Советская власть у жителей не вызывали вообще никакого отторжения. Прямо наоборот. И я ничуть не удивлюсь, если ко мне явится делегация деловых людей с тем же требованием о провозглашении новой власти. Но, разумеется, не сейчас, а когда из Киева (в связи с подходом Петлюры) пойдут все более панические телеграммы.
Но сейчас меня ожидает очень важное дело. Которое должно показать всем заинтересованным лицам, кто есть кто. Имеется в виду беседа с самым известным городским бандитом. И я, честно говоря, уже несколько раз успел пожалеть, что послал ему записку. Ладно, если он появится, тогда и поговорим. А вот ежели Япончик проигнорирует приглашение… Тогда все может пойти непредсказуемо. Чтобы не «потерять лицо», я буду просто вынужден идти на обострение. Ведь сделать вид, будто ничего не произошло, не получится. Репутационные потери зашкалят. Поэтому придется его тащить к себе, хоть тушкой, хоть чучелом. А это стрельба и резкое обострение отношений с остальными бандосами, коих в городе (только организованных) многие тысячи.
Хм… с другой стороны, никто не запрещает действовать тайно. То есть я сам и пара ближников. Кого надо, быстро вырежем, а потом пусть гадают, куда «городская легенда» делась. И войны не будет, ибо подозрение не есть уверенность, и предъявить мне никто ничего не сможет. Значит, преждевременной конфронтации удастся избежать.
Я было уже начал обдумывать более детальный план, но оказалось, что зря. Мойша показал, что голова у него не только для того, чтобы котелок носить, и в назначенное время появился. При этом подспудно ожидалось, что Япончик окажется эдаким прилизанным хлыщом чуть ли не в смокинге, но передо мной появился обычный парень в обычной одежде. Единственно – усики ниточкой, но так половина городских пижонов ходит. А в остальном не было никаких отличий от прочих одесситов. И глаза вовсе не узкие (что подтверждало версию происхождения клички не внешностью, а все-таки рассказами про Нагасаки). Парень вежливо поздоровался и, представившись Михаилом Винницким, поинтересовался причиной вызова. Я тоже проявил вежество и, предложив посетителю присаживаться, проинформировал:
– Михаил, до меня дошли слухи, что в ближайшее время вы собираетесь грубо нарушить конвенцию. Поэтому и позвал вас с целью предостеречь от данного шага.
Собеседник впал в некую задумчивость и потребовал объяснений. На что вполне доходчиво их получил.
– Есть полицейские и воры. Воры воруют. Полиция их ловит. Все при деле. Тем самым соблюдаются законы и устоявшиеся правила. Вы же своим планируемым налетом на тюрьму нарушаете все традиции. При этом, насколько я знаю, вы сами выступаете против беспредела. Не поощряете убийства. А здесь вдруг задумали такую хрень…
Япончик усмехнулся:
– Но таки ведь всех этих людей можно назвать борцами с буржуазией. И я думал всем им дать свободу для дальнейшей борьбы. Поэтому…
Перебивая говорившего, я покачал головой:
– Не-а, не взлетит. Михаил, ну посмотрите на меня. Неужели я похож на того, кто хоть как-то поведется на псевдореволюционную демагогию? Не стоит меня так оскорблять. А за сидельцев скажу – это борцы исключительно за пополнение собственного кармана. Что нас опять возвращает к аксиоме – «вор должен сидеть в тюрьме». В связи с этим уведомляю: Одесский тюремный замок берется под охрану подразделением бригады морской пехоты.
Собеседник какое-то время меня молча разглядывал, а потом дернул усиком:
– Хорошо. Я вас понял. В данном случае для нас – месяцем раньше, месяцем позже, особой роли не играет…
Блин, вот что меня просто восхищает в нынешних людях – они умеют верно выражать мысли. Вот уже который человек отвечает правильно, а не как в моем времени, жеманно кивая: «я вас услышал». И остается непонятным – понял ли он сказанное или просто хвастается наличием слуха?
Здесь же такого вопроса не стояло. Собеседник сразу ответил, что до него хорошо дошел смысл моих слов. Ну и плюс Мойша своим ответом намекает, что знает о времени пребывания Чура в Одессе. И соответственно готов подождать, покуда мы не уберемся. Пришлось его слегка обломать:
– Видишь ли, Михаил. Дело даже не в том, сколько времени мы пробудем в вашем славном городе. Дело в самом соблюдении правил. И если каждый их станет нарушать, когда ему это выгодно, то ни о каком порядке в делах и речи быть не может. Ведь тогда и государство может пойти на нарушение устоявшихся традиций. Отметь, я даже не про закон говорю. Вам на него плевать. Я говорю о «понятиях». И преступившему их беспредельщику небо с овчинку покажется.
Япончик угрожающе усмехнулся:
– Таки у каждой монеты есть две стороны. И мне просто жутко интересно, какие шаги может сделать то самое государство? Хватать людей и стрелять их без всяких доказательств? Ну так эти умники получат бунт во всю ширину города, и полиции здесь просто не останется.
Я поднял указательный палец:
– Вот. То есть сам ты хочешь, чтобы полицейские блюли закон. Но при этом не желаешь подчиняться хоть каким-то традициям. А государство… – я на секунду задумался. – Что тебе сказать – плетью обуха не перешибешь. Методов противодействия у него много. Вот представь, что по вечерней и ночной Одессе станут прогуливаться хорошо одетые парочки. Или маленькие подвыпившие компании. И когда налетчики их пожелают пощупать за вымя, вдруг выяснится, что стреляют эти парочки всем на зависть. Быстро и без предупреждения. Государство тут будет вовсе ни при чем, но вот поголовье налетчиков снизится кардинально. И спроси сам у себя, что более предпочтительно – валяться с дыркой в башке в заплёванном переулке или сидеть в участке, в окружении законопослушной полиции? И это я тебе самый простой способ приведения в чувство озвучил. Их же у государства – воз и маленькая тележка. Вплоть до того, что вы сами друг друга начнете активно изничтожать. Практически без всякого постороннего участия. Ты же знаешь – вам легчайшего повода будет достаточно, чтобы в глотки вцепиться…
Собеседник, доставая папироску, жестом попросил разрешения закурить и задумчиво протянул:
– Ох, чувствую, что с такими творческими личностями, как вы, власть будет лютая…
Тоже закуривая, я индифферентно подтвердил:
– Угу. Ну а чего ты ожидал? Власть… В большинстве своем эти люди занимались убийствами, терроризмом, провокациями и интригами такого масштаба, что Макиавелли нервно курит в сторонке. Прошли тюрьму, ссылку, каторгу. Михаил, вы представляете методы, которыми они привыкли  работать? Ведь там, наверху, сейчас такие волки, что самый страшный убийца-уголовник по сравнению с ними сущий теленок… Но отметь, они стараются сдерживаться изо всех сил и пытаются соблюдать приличия вкупе с законами. Даже во время войны. Посмотри хотя бы на меня. И честно тебе скажу – не надо будить лихо. Просто под о-о-очень тонкой корочкой государственного деятеля сидит тот самый выживший на каторге террорист. Угу… которому отсутствие полиции и возможность плюнуть на общепринятые правила просто развязывает руки.
Япончик после моей тирады несколько ошарашенно, прочистив горло, сказал словно бы в никуда:
– Это все несколько неожиданно… Под таким, довольно очевидным углом я ситуацию не рассматривал. А как же все эти красивые лозунги и не менее пламенные призывы?
Выставив ладони перед собой, я успокаивающе подтвердил:
– Ша, тут все без обмана. Будем для всех строить новую, светлую, равноправную и счастливую жизнь. Вот только строительство ожидается долгое, муторное и тяжелое. И тех, кто нам станет мешать… Ну, в общем, как ты уже понял, социалисты – это не травоядные царские чиновники. Со всеми вытекающими последствиями. И кстати, могу тебе дать совет. Ты человек в узких кругах уважаемый. «Пехоты» у тебя много. При этом народ от тебя не разбегается. Значит, и дела ведешь хорошо, и людьми управлять умеешь. Только все это на грани, поэтому очень ненадолго… Не думал слегка род деятельности сменить?
Мойша удивился, а я продолжил:
– Ну а что? Вот, например, знавал я одного тюремного сидельца, приблизительно из ваших краев. Котовский Григорий Иванович. На Донбассе сейчас геройствует. Может, слышал?
Япончик расцвел в улыбке:
– Да кто же за Гриню не слышал! Это ж мой дружок. Мы же с ним вместе тюремной кашкой давились. И как он?
– Нормально. Живой. Воюет. Только тебе я не воевать хочу предложить…
Ну да. Вояка из Винницкого не очень. Про это я еще в свое время слыхал. И не из одноименного фильма, где урки показаны благородными мафиози (и почему современные режиссеры так любят бандитам лизнуть?), а вычитал в старой книге. Там был эпизод, когда одесские бандиты под предводительством Япончика громогласно заявили, что едут на фронт защищать любимый город. Все дни до отбытия ходили королями и купались в обожании. На вокзале – оркестр, цветы, экзальтированные дамочки, прослезившиеся мужчины. В общем, полный комплект. Но, не доезжая один перегон до фронта и услыхав далекую работу орудий, вся эта бандитская шелупонь просто разбежалась. Некоторые по привычке решили ограбить станцию, но наткнулись на небольшой отряд красных, который и положил грабителей из пулемета. В общем, можно резюмировать одно – при отсутствии опытного заградотряда солдат из бандита, как из дерьма пуля.
Исходя из этого я и сказал:
– Торгово-закупочные операции, связанные с риском. Вот мне, например, в ближайшие года полтора-два понадобится около ста тысяч тонн перловой крупы. Ну и примерно десять тысяч тонн мяса буйвола. Хотя буйволятину можно заменить любым другим высокобелковым продуктом.
Япончик приоткрыл рот:
– Вам?!!
Я поправился:
– Ну не мне, а всей стране. Михаил, ты же не простой «бык» и понимаешь, что все эти игрища с мировой войной, революцией, гражданскими беспорядками и местечковым сепаратизмом сильно отвлекали крестьян от работы. Уже сейчас цены взлетели, и начинает прослеживаться дефицит продуктов. Это значит, если все не стабилизируется прямо сейчас (а оно не стабилизируется), то через год-два начнется откровенный голод. А если какая-нибудь засуха или иной катаклизм долбанет? Тогда люди начнут массово умирать. Тысячами и сотнями тысяч. Поэтому Советское правительство уже сейчас думает, как этого избежать.
Винницкий выглядел весьма озадаченным, и было видно, что он пытается хоть как-то переварить мои слова. Ну да – объемы (сознательно мною сильно преувеличенные) потрясали воображение. Плюс ассортимент вводил в ступор. И разумеется, само предложение не лезло ни в какие ворота. Не привыкли как-то здешние тати, что представитель государства (а тут знали, что я не просто комбриг, а еще и первый советник и. о. председателя СНК), с ними может говорить о чем-то, кроме быстрой посадки.
Да я и сам себе удивился. Ведь изначально собирался просто слегка надавить на бандита, воззвать к инстинкту самосохранения и ограничиться сообщением о том, что тюрьма под моей охраной. Но когда начался разговор, то навалилось предчувствие, что этого человека просто так отпускать нельзя. Нет, не потому, что он начнет как-то особо пакостить. Скорее то, что он может сильно пригодиться. Вон, как тот же Котовский. На том ведь пробы ставить некуда было. При царском режиме под вышкой ходил. Причем вовсе не за революционную деятельность. Но нашлись люди, которые поговорили, убедили, и теперь это лихой краском, практически с полным отсутствием мелкоуголовных привычек.
Мойшу же на войну посылать нельзя. Не тот типаж. Но вот сделать из него делягу высокого уровня сам бог велел. Тем более что вспомнил некоторых своих знакомых из будущего. В девяностые – бандиты бандитами. Все как положено – златая цепь, малиновый пиджак, «быки» под рукой и ствол в тайнике «мерса». Девяносто процентов подобных персонажей либо полегли в разборках, либо тихо обнулились (не обязательно до смерти) по массе других причин. А вот оставшийся десяток стали довольно зубастыми бизнесменами. Грамотными, хваткими и при этом – законопослушными. Ну, насколько жизнь позволяла. И тут нет моральной оценки хорошо это или плохо. Так сложилось. Угу, особенно если вспомнить слова бородатого русофоба Маркса про то, что «все крупные современные состояния нажиты нечестным путем». Так что и у рафинированной английской королевы в истоках был бандит и головорез. А про разных Морганов с предками-пиратами можно вообще не вспоминать.
Вот я и прикинул – что мы имеем? Еврейский парень, склонный к риску, умеющий налаживать связи и добиваться желаемого. Хороший организатор и управленец. Имеющий массу родни и вес в диаспоре. А это значит – могущий через эту самую диаспору найти поддержку практически в любой точке Европы и Америки. И что я тут могу потерять? Да в общем-то ничего, кроме сравнительно небольшой суммы денег в случае промаха. А что приобретаю в случае успеха? О-о-о… тут даже фантазии может не хватить. Хотя стоп. Загадывать не буду, чтобы не сглазить. Для начала будет вполне достаточно, если получится не просто нейтрализовать наиболее крупное и организованное бандформирование Одессы, а переключить их деятельность, так сказать, на нечто более созидательное.
Винницкий постепенно пришел в себя и выпалил:
– А вот тут я таки вас совершенно перестал понимать. Вы называете мне какие-то сумасшедшие цифры и пугаете массовой гибелью людей. Нет, я готов по мере сил помочь в будущей беде, но позвольте – где я, а где крупнооптовый поставщик? Я ведь не Дартышев, ни Циммерман, и даже не Кливницкий! Я просто налетчик с Молдаванки. Вы ничего не перепутали?
Пропустив слова про «налетчика» мимо ушей, я вдохнул:
– Михаил, вы меня невнимательно слушали. Речь идет о продовольствии. И насколько я знаю, обычно Россия это самое продовольствие экспортировала, а не импортировала. Так что все вышеперечисленные вами граждане в плане опыта находятся с вами в одинаковом положении. Точнее говоря, у вас это положение даже лучше…
Парень вскинулся:
– Чем же оно лучше?
Утвердив локти на столе, я доверительно наклонился к собеседнику:
– В плане продуктов в Европе сейчас не очень. Им самим не хватает. Остается Америка. Но проторенными путями в САСШ пойдут европейцы. А это большой спрос при ограниченном предложении. И значит рост цен. Я же предлагаю вам начать окучивать страны Латинской Америки. Нам сейчас не до жира, поэтому подойдет и экзотика типа буйволятины. Но там довольно неспокойно. Куда ни ткни, постоянные вооруженные разборки, периодически перерастающие в полноценные войны, а также очень напряженная криминогенная обстановка. Смекаешь? Криминогенная. А у тебя под рукой несколько сотен человек. И если к тамошним барыгам прибудут одесские ребята, резкие, как удар пером в бок, и верткие, словно угорь? Да еще и с деловым предложением. Как думаешь – получится договориться? Только надо учесть, что там ведь не только бандиты, там и разных родовитых идальго выше крыши. Поэтому человек должен уметь общаться как с дном, так и с высшими слоями общества. При этом влет разобрать, кому с вежеством, а кого на нож? Сможет так твой Кливницкий, или у тебя все-таки шансов больше? А?
В общем, общались мы с Винницким до глубокой ночи. Нет, ну а что? Чем он хуже разнообразных советских торговых представителей, коих власть в конце двадцатых – начале тридцатых массово рассылала по забугорных городам и весям? И которые процентов на тридцать были обычными жуликами? Меня по этому поводу уже давно, в разговоре, Седой малость просветил. Он и сам не особо был в курсе, но кое-что помнил. Во всяком случае, насчет этой пропорции. То есть один из трех представителей еще что-то знал. Второй был честным, но лохом. А третий являлся откровенным прохиндеем, у которого от сумм срывало башню, и он тупо сбегал с деньгами.
Япончик же вряд ли свалит, пусть и с миллионом. И не потому, что честен (как это ни странно звучит по отношению к бандиту). Вовсе нет. Просто он натура такая, что его даже не столько бабки интересовали, сколько сам процесс их добычи. Хитрые схемы, мудрёные ходы, взятие на понт и разводка на пальцах. И как уже всенепременный приятный бонус – финансовое удовлетворение. Тем более что я вскользь заметил, что закрысившему у своих никто не позавидует. Даже пусть на его поиски уйдет денег в десять раз больше, чем он спер, но разыщут крысу обязательно. А для себя решил – если что, то рука у меня точно не дрогнет.

* * *

Следующий день выдался хлопотным. В последний раз проверяли казармы, куда планировалось заселять прибывших и которые сейчас спешно протапливали, согласовывали окончательное меню праздничного ужина. Волевым решением отменял у местного оркестра проигрывание нового марша «Летят перелетные птицы». Уж очень лабухи фальшивили. Нот у них не было, а на слух музыканты выдавали такое, что я решил – нафиг! От греха подальше. Пусть дудят то, что им хорошо знакомо. Но репертуар на всякий случай проверил. Чтобы вдруг неожиданно, по привычке, не грянули в самый ответственный момент «Боже, царя храни». С садистским удовольствием сразу вычеркнул и «Дни нашей жизни». А «Егерский марш», «Прощание славянки» и еще что-то незнакомое, но не вызывающее внутреннего протеста, оставил. Потом прибежал паникующий Бурцев, который доложил, что на одном из транспарантов он углядел грамматическую ошибку. Пропустили букву «В» в словосочетании «да здравствует». При этом красной материи такой длины больше не осталось и растяжку быстро не переделать. Сплюнув, я злобно поинтересовался, а что там должно «здравствовать»? Оказалось, что мировой коммунистический интернационал. Рявкнул:
– В жопу интернационал! В смысле – плакат убрать! Не хватало еще перед людьми опозориться, гр-р-рамотеи!
Тем самым решил проблему.
А чуть позже, в этой суете (как будто раньше у них времени не было) получил приглашение посетить офицерское собрание кавдивизии. Правда, господа лошадники ожидали меня лишь через четыре дня. Поэтому, сдерживаясь изо всех сил, вежливо козырнул принесшему приглашение ротмистру и обещал быть. Тот, видя, что от меня только что пар не идет, сочувственно вздохнул и, вежливо извинившись, удалился.
И наконец, еще минут через сорок пароход с первой партией «французов» причалил у пирса. С него полетели веревки, которыми посудину быстро привязали к берегу, а оркестр, который уже минут десять обозначал себя неожиданно громкими звуками, грянул «Прощание славянки». На ветру плескались красные флаги, флажки и транспаранты. Небо было в тучах, но погода теплая, настроение хорошим, поэтому встречающие приветствовали светло-зеленых (видно, качка их вконец доконала) пассажиров слаженным «ура!».
Потом было общее построение понемногу приходящих в себя воинов-интернационалистов, небольшая, буквально на двадцать минут, речь комиссара, и людей повели в подготовленные для них казармы.
При этом, как раз во время речи, мне принесли донесение о том, что самолет со Сталиным – того. Не в смысле, что брякнулся, а в смысле, что вообще не вылетел из-за погоды. И теперь полет состоится, когда позволят метеоусловия. Глянув на низкие тучи, я лишь понятливо хмыкнул и, тихонько напевая под нос: «Который раз лечу Москва – Одесса, опять не выпускают самолет…», продолжил разглядывать внимательно слушающих Лапина солдат.
Кстати, было видно, что люди готовились – форма чистая, сапоги сияют, а выправка такая, какой я уже давно у рядового состава не видел. Да и офицеры (самый старший из которых по званию был капитаном) тоже не подкачали. Надетые ради такого случая парадные погоны горели золотом, ремни подчеркивали ладные фигуры, а лихо обмятые фуражки явно намекали, что перед нами не штабные вояки.
Заметил также интересную штуку – у прибывших «золотопогонников» не дергался глаз при обращении «товарищи». Даже рядышком. Нет, они вполне мирно и благожелательно слушали речь Кузьмы. Да и с чего бы им кривиться? Самое «веселое» время разборок осени-зимы прошлого года (когда Жилин в коме отлеживался) они пропустили. Максимум, что до них доходило, так это слухи. Но слухи это такая вещь, что надо делить на двенадцать. Вот и поделим, тем более что комиссар своего точно не упустит. У Лапина ведь уже по часам расписано, когда, что и кому говорить. И Кузьме в этом смысле я доверяю на все сто. Он обработает неискушенную паству настолько невиданным идеологическим прессингом, что ксёндзы с Козлевичем и рядом не стояли. Так что впереди у ребят множество интересных и удивительных откровений, разносящих привычное им видение мира на осколки.
Ну а пока еще не знающие, что их ожидает, люди спокойно внемлют оратору и с большим интересом разглядывают необычное обмундирование морпехов. Хотя тут нет ничего удивительного – на нас так все пялятся. Ведь тот же берет вообще не использовался в вооруженных силах императорской армии. Ватные бушлаты-«афганки» идут в ту же копилку. Да даже ножи, висящие на поясе каждого (каждого!) морского пехотинца, коренным образом выбиваются из привычного вида. Тут ведь или сабли таскают, или кинжалы, или нож типа «бебут». То есть живопырки от полуметра и выше. Поэтому аккуратная копия НР-43 притягивала взгляд и навевала мысли.
К концу речи ветер усилился, и даже стал накрапывать мелкий дождь. Поэтому растягивать мероприятие не стали, пригласив бойцов пройти в казармы. Воодушевленные прибытием и обещанием праздничного ужина солдаты восприняли слова с энтузиазмом и быстренько, не нарушая четкости построения ротных коробок, рванули за проводниками.
Потом было размещение, тот самый ужин, а уже после него мы стали вести беседы с офицерами, коих набралось человек тридцать. Нет, и до этого никто не молчал, живо интересуясь делами и обстановкой, но массированную агитацию с нижними чинами было решено начать с завтрашнего дня. А вот «золотопогонников» подтянули сразу. При этом как-то сразу получилось, что разговор пошел довольно легко. Просто, пока мы шли в некое подобие здоровенного актового зала, один из двигающихся за нами людей, подвижный словно ртуть чернявый поручик (видно, успевший уже где-то принять на грудь) довольно громко, шутливо выдал:
– Похоже, господа, нам сейчас наконец обозначат, кто виноват и что делать!
На него шикнул какой-то штабс-капитан, но я чуть притормозил и, оказавшись рядом с ними, не менее громко ответил:
– Господи, как же вы в заграницах от жизни-то отстали. Ведь ответы на эти давно мучившие русскую интеллигенцию вопросы уже получены.
В офицерской толпе кто-то хрюкнул от неожиданности, а капитан (который был старший команды) заинтересовался:
– Позвольте спросить, и какие же? А главное – кто их дал? Социалисты?
Я мотнул головой:
– Нет. На первый вопрос ответил крупный чиновник российского дипломатического корпуса, а на второй – капитан военного, российского же корабля. И в их изумительно кратких откровениях уместилась истина, предельно конкретизирующая понятия фундаментальных принципов реальности, и отразилось глубочайшее познание бытия человека.
Толпа, идущая следом по широкому коридору, от этих слов даже остановилась, а старший, видя, что я замолк, поторопил:
– Я заинтригован…
Тоже остановившись, повернулся к остальным и, разведя руками, растянул губы в улыбке:
– Ну что вы… Никакой интриги тут нет. Дипломат на вопрос «Кто виноват?» дал хлёсткий, словно выстрел, ответ: «Дебилы, мля…» А моряк, как человек военный, конкретизировал ответ на вторую половину этого глубоко философского вопроса: «Дави их, мля!»
В офицерской среде раздались всхлипывания, переходящие в приглушенный хохот, а капитан, глядя на меня смеющимися глазами, уточнил:
– Позвольте спросить, «мля» в данном случае обязательно?
Я деланно оскорбился:
– Это – цитаты. Так что неопределенный артикль «мля» обязателен всенепременнейше! Согласитесь, ведь не дело хоть как-то искажать слова великих людей. – После чего, усмехнувшись, свернул беседу в деловое русло: – Чувствую, у вас, помимо этого, накопилось очень много вопросов. И мой комиссар, с которым вы уже успели немного познакомиться, с радостью на них ответит. Так что, товарищи офицеры, не будем терять времени. Прошу за мной!
Ну, в общем, как разговор на позитивной ноте начался, так и продолжился. При этом участников интересовало буквально всё. От вопроса «Как так получилось, что государь-император отрекся?» до «А что, собственно, сейчас вообще происходит?». Хотя, как я понял, насчет «Nikolai numero deux» парни были в курсе еще с семнадцатого. Их больше интересовала наша интерпретация, так как народ смутно подозревал, что информация комиссаров Временного правительства и комиссара от коммунистов может разниться. И в общем-то угадали. Во всяком случае, то, что гражданина Романова заставили отречься под угрозой уничтожения семьи, вызвало большое удивление, переходящее в ропот.
Но Лапин их быстро успокоил, буквально за полчаса объяснив, что к чему, и закончив эту часть выступления фразой:
– Ну а вы что думали? Ведь российский капитал, после того как окреп, очень хотел не только денег, но и власти. И в феврале семнадцатого все звезды сошлись на том, что наиболее влиятельные купцы и фабриканты, при помощи купленной части генералитета, получили возможность превратиться не просто в миллионеров, а в олигархов.
Правда, тут ему пришлось буквально на пальцах объяснять офицерам, кто такие олигархи и чем их правление обычно заканчивается. В завершение подытожив:
– И вот для того, чтобы не допустить получающегося в результате их правления окончательного развала страны, мы были вынуждены в сентябре взять власть в свои руки. – А переждав поднявшийся шум, твердо повторил: – Именно что вынуждены! Хотя изначально думали добиваться мест в правительстве исключительно демократическим путем. Просто в определенный момент стало понятно, что власти как таковой не осталось! То есть министры были, правительство было, но с ними никто не считался. Вообще никто! И чем дальше от столицы, тем это проявлялось сильнее. А промедли мы еще немного, то начинающаяся всеобщая смута просто разнесла бы страну на куски! И с этим не справился бы никто. В каждой губернии был бы уже свой самостийный правитель. Даже сейчас – Финляндия, Малороссия, Кавказ, Средняя Азия, Дальний Восток, Юг России… Они ведь практически отвалились! Развал ждал и центральную часть страны. И кто, если не мы, должен теперь приводить в чувство почуявших вседозволенность местечковых царьков?
Я несколько офигел от столь неожиданной трактовки событий, но продолжал держать покерфейс, просто-таки любуясь своим комиссаром. А Кузьма отжигал дальше. И главное, так складно! Блин, вот что значит опытный агитатор-пропагандист. И ведь что интересно – реально, даже не подкопаешься! Никакого вранья. Вообще. Исключительно правда, правда и ничего кроме правды, которую каждый в любой момент может проверить. Это я, со своим циничным отношением, подогретым рассказами Седого о том, какие свары кипят в среде видных революционеров, отношусь к ним крайне скептически. Зато все остальные (особенно те, кто топят за «единую и неделимую») после подобной накачки видят в большевиках гарантов сохранения страны.
Да и сам Лапин, в зависимости от аудитории, всегда меняет акценты. Перед солдатами подробно раскрывает одно, перед городскими обывателями – другое, перед деревенскими слушателями третье. Есть у него заготовки и для смешанной массы слушателей. При этом до аудитории всегда ненавязчиво доносится мысль, что социалисты встречаются достаточно разные, но вот именно жилинцы – это ого-го!
А теперь можно только пожалеть, что у меня толком времени не было послушать, что именно Кузьма втирал добровольцам от Деникина. Не зря же они к нам такой толпой поперли? Хотя подозреваю, что именно то, о чем он сейчас говорит «французам». Вон как ребята внемлют, распушив все локаторы. И видно, что его слова насчет того, что именно обученный командирский состав должен в первых рядах встать на защиту страны от разнообразных сепаратистов (независимо от их цветовой принадлежности), находят в офицерских сердцах живой отклик.
В общем, с «золотопогонниками» плотно общались часа четыре. Не скажу, что после этого они сразу, дружными рядами, кинулись менять эти свои погоны на офицерские значки, но намерения еще как чувствовались. С другой стороны – а куда людям деваться? Они ведь, кроме как служить, больше ничего не умеют, и мысль о смене профессии на какого-нибудь коммивояжера или приказчика для офицеров кажется дикой. Мы же им предлагаем остаться в армии, да еще и для такого благого дела, как сохранение России.
Ну а завтра обработка продолжится. Но уже не так явно и плотно. Тут достаточно будет просто тесного общения с моими морпехами. Кого-то из офицеров это, возможно. напряжет, только я думаю, что лучше всех прибывших сразу окунуть в новую армейскую среду, чем делать вид, будто в войсках почти ничего не изменилось. Изменилось, да еще как! Тем более они, даже находясь во Франции, это еще в прошлом году почувствовали. Угу, когда в частях Экспедиционного корпуса стали создаваться солдатские комитеты. Так что несколько борзое поведение нижних чинов для офицеров не должно стать полным шоком. Хотя держимордам точно не поздоровится. Но для любителей призвать к порядку через мордобой Лапин сделал отдельное заявление, после чего на лицах отдельных слушателей появилось весьма задумчивое выражение.

* * *

Еще через два дня установилась хорошая погода, и пришло сообщение, что «Муромец» с пассажирами прибудет к обеду. Комиссар продолжил дальнейшую обработку «французов», а я, раскидав утренние дела, поехал встречать гостей. И представьте мое обалдение, когда из самолета появился Сталин, его жена, два незнакомых мне мужика и… Ласточкина! При этом Виссарионыч выглядел несколько смущенным, но видя, что я не впал в ярость при виде нежданно привезенной невесты, повеселел и, энергично пожимая руку, сказал:
– Рад тэбя снова увидэт. А Элена Мыхайловна сама всо объясныт…
После чего познакомил с остальными сопровождающими. После этого, получив невесомый поцелуй в щечку от Аленки, я скомандовал к погрузке и повез всех в штаб. Там, выделив барышням отдельные апартаменты, сами прошли в кабинет. А когда расселись, грузин вручил пакет и сказал:
– Ти сначала это прочты.
Пожав плечами, я вскрыл печати и, быстро пробежав глазами несколько листов текста, несколько выпал в осадок. Да и было с чего! Ну, то, что в Одессе будет Советская власть на постоянной основе, это я уже догадывался. Сталина просто так не пришлют. Но вот дальше… В общем, если коротко, то нам предписывалось удерживать Одессу и Николаев (а в идеале всю Херсонскую губернию) от захвата войсками Директории, которые вот-вот скинут Скоропадского и уже вовсю рубятся со спешно сформированными офицерскими полками УНР. Для этого рекомендовано распропагандировать прибывающих солдат Экспедиционного корпуса, чтобы влить их в ряды защитников. Также нам обещают в помощь некоторые части Крымского фронта. Ага. Включая полк добровольцев от Деникина. Кстати, тут же говорилось, что полк получил пополнение от генерала в четыре сотни штыков при четырех орудиях.
Видя, что я дочитал, грузин пояснил:
– Сычас главная задача – это разгром Краснова. Там сейчас совэтское командование болшую сылу собырает. Поэтому пополнэние, которое направят нам, в Хэрсонскую губэрнию, будет совсэм нэбольшим. Нэ более трох тысач штыков. Но оружие обэщали дат. Толко с патронами, как обычно, бэда… Скажи, как думаешь, в таких условыях ми сумээм удэржать натыск националистов?
Я только что не сплюнул:
– Ну ты и вопросики подкидываешь! Как можно, совершенно не зная обстановки, хоть что-то прикидывать? Нам ведь даже неизвестно ни количество противника, ни их вооружение… Конные они или пешие? Есть ли артиллерия? Как у них обстоят дела с боевой подготовкой и дисциплиной? – но видя, что у собеседника поникли усы, несколько смягчился: – Одно могу сказать точно – если вдруг совсем приспичит, то бригада вырвется, как бы ее ни зажимали.
На что мне печально ответили:
– Ми уже одын раз отсюда уходылы… А товарищ Лэнин очэнь сильно надэется на тэбя и твоих бойцов…
Почему-то после этих слов сразу вспомнился анекдот про пулеметчика, у которого во время жаркого боя кончились патроны. Но подбежавший комиссар сурово сказал ему: «Ты же коммунист!» И пулемет застрочил снова.
В общем, стало бы смешно, если бы не было так грустно. Поэтому анекдот озвучивать не стал, а почесав щеку, произнес, рассуждая себе под нос:
– Бли-и-н… Даже если мы успеем перетянуть «французов» на свою сторону, то их еще надо вооружить! Да и прибывают они партиями, поэтому время вербовки бойцов в Красную армию так же растягивается! Плюс еще и с боеприпасами жопа. Вот же сука!
Тут некая ранее мелькнувшая мысль опять поймалась, и я, удивленно глянув на Сталина, спросил:
– Погоди… ты сказал, что Южный фронт усиливается и будет бить Краснова. А что же Деникин? Он что, на это просто смотреть будет?
Тот, поджав губы, выругался по-грузински. Потом, тяжело вздохнув, оповестил:
– Скорээ всего, так и произойдот. Просто некоторые товарыщи, – тут он укоризненно глянул на меня, – из жилинцев, прэдложилы этому царскому сатрапу занят мэсто замэститэля прыдсэдатэля военного совэта РККА по борбэ с сыпаратызмом… И Дэникин пока думает, но всо говорит за то, что он согласытся. Толко я счытаю, что это в корнэ ошибочное рэшение! Вэд сколько волка ны корми… Он же прыдаст в любой момент!
У меня чуть челюсть не отпала:
– И ты молчал?!
Собеседник взвился:
– Я нэ молчал! Я гаворыл, громко гаварыл, но не был услышан…
Взмахнув рукой, он сел на место, доставая трясущимися руками папиросы. Меня же этот выкрик несколько смутил, потому что своим вопросом подразумевал совершенно другое. В смысле – как можно было замолчать столь важную информацию? С другой стороны, лучше поздно, чем никогда. Тем более – что значит поздно? Перед моим выходом на Одессу все еще было в подвешенном состоянии, и это значит, что Седой все-таки добился своего буквально совсем недавно. Может быть, пару-тройку дней назад. Он ведь давно осуществлял план, при помощи наиболее авторитетных офицеров высокого ранга, склонить основную массу «золотопогонников» начать заниматься своим прямым делом – защитой России. В частности, от расплодившихся, как грибы после дождя, самых разнообразных самостийников. И в принципе, генералов, которые его поддерживали, вполне хватало. Но Деникин явно стал бы жемчужиной в этой коллекции. А это несколько меняет расклады, и теперь я, как тот пулеметчик из анекдота, вполне могу вдарить длиннющей очередью. Нужно только совершить некоторые телодвижения.
Взглянув на нервно выдыхающего дым Сталина, примирительно сказал:
– Ну и чего так подпрыгивать? Предаст, не предаст… В любом случае врага всегда проще бить поодиночке. А если это можно сделать чужими руками, то вообще получится праздник души и именины сердца.
– Ты нэ понымаешь…
– Это ты не понимаешь! Нам может выпасть шанс удавить «незалежников» руками офицеров. Причем не только здесь, а еще и на Кавказе, на востоке и в Сибири. Понятно, что против Краснова офицерье задействовать нельзя. Не поймут они этого авангардизма и не станут стрелять таких же «золотопогонников». Зато разных эмиров, баев и прочих панов атаманов валить станут не моргнув глазом.
Грузин вскочил:
– А чито потом? Потом, когда «завалат»? Гдэ ти в этих наполэоновских планах видышь место для Советской власты? Оны ведь в тэх боях толко консолидыруются и окрэпнут! И послэ этого начнут «валыт» уже нас! Бозэпс ра? Дедис тхна!
Последнее явно было ругательством, но, не уточняя перевода (чего тут уточнять, и так все ясно), я возразил:
– С чего бы? Офицерики ведь не в одиночку действовать станут, а вместе с частями Красной армии? В постоянном, так сказать, взаимодействии. И комиссары тоже не будут сидеть сложа руки. Вон, мы меньше месяца плечом к плечу с деникинскими добровольцами повоевали, и что? Сколько их в бригаду перевестись захотело, ты сам видел. А насчет власти… – я хмыкнул. – Ведь снабжение и довольствие будет идти именно от Советов. Поэтому станет работать старое правило насчет того, что «кто девушку кормит, тот ее и танцует».
В общем, с Виссарионычем спорили часа два. Парочка его спутников иногда тоже подвякивали (причем один из них, к которому я решил в будущем поближе присмотреться) периодически выступал на моей стороне. В конце концов, Сталин вроде даже смирился, а я, закуривая неизвестно какую по счету папиросу, подытожил:
– И возвращаясь к нашим баранам. Ситуация складывается так, что в ближайшие дни мне нужен будет доверенный человек от Деникина. Со всеми верительными бумагами.
Грузин эмоционально почти не отреагировал, просто спросив:
– Зачэм?
Охотно пояснил:
– Петлюровцы в ближайшем будущем наверняка навтыкают офицерам, и выжившие начнут разбегаться. Кто-то домой, кто-то на Дон. И есть у меня мысль хоть какую-то часть из них перехватить. Грамотные в военном деле люди, тем более обозленные поражением и жаждущие реванша, нам точно не помешают. Ну и еще нужно золото. Пару центнеров.
Сталин понимающе усмехнулся:
– Покупать их будэшь? А нэ слишком ли жирно получится?
Я фыркнул:
– Вот еще! Воевать «золотопогонники» станут за паек и довольствие. На общих условиях! А золото мне нужно для болгар… или румын. А может быть даже для турок. Тут уж как карта ляжет.
Этим мне явно удалось удивить усатого. Тот несколько секунд помолчал, переваривая сказанное, а потом затребовал:
– Поясны.
– А что тут пояснять? У нас для пополнения почти нет ни оружия, ни патронов. Но это все можно купить у ближайших соседей.
Собеседник отрицательно качнул головой и, глядя на меня как на несмышленыша, возразил:
– Нэ продадут. Да тут толко пэрэговоры, пуст даже насквозь коррумпированные, займут пару мэсяцев…
Вернув ему такой же взгляд, я улыбнулся:
– Иосиф Виссарионович, а кто говорит про какие-то переговоры? Ты еще скажи – межправительственные. Зачем этот официоз? Там ведь люди легкие, и понятие «бакшиш» появилось именно в тех местах. Поэтому любой кладовщик со складов артвооружения и за половину этой суммы нам все не только упакует, но и поможет вывезти. Просто еще надо будет потратиться на посредников и на то, что всякое дерьмо я брать не стану. Нам ведь нужны не какие-то карамультуки времен царя Гороха, а нормальные «маузеры», MG и патроны к ним. И не на шаландах оружие таскать будем, а задействуем «Эльпидифор». Чтобы долго не челночить в чужих погранводах.
У Сталина от неожиданности вырвался короткий смешок, а потом он, странно взглянув на меня, сказал:
– Ти авантюрыст, товарищ Чур. Болшой авантюрыст. Прамо как мой лутщий друг Симон. Ви бы точно с ным спелись. Жаль, погиб товарищ Камо…
Ни про каких «Камо» я не слышал. Зато хорошо знал, что собеседник вовсе не пай-мальчик (это же не Ильич-теоретик, который на «эксах» ни разу не был), и почему ему самому в голову эта идея не пришла – непонятно. Но вот то, что со своим близким другом сравнивает, это очень неплохо. Глядишь, грызться поменьше будем, да столы в спорах перестанем ломать. Поэтому спорить насчет авантюризма не стал, а лишь подмигнул сидящим за столом:
– Ну дык, на том и стоим!

Глава 12

После того как были приняты решения на ближайшее время, все закрутилось очень быстро. Для начала я поставил задачу Нетребко поискать выходы на нужных людей, необходимых в деле добычи оружия и боеприпасов. Да, дело не по профилю, но контрразведчик у меня человек опытный, поэтому кто, если не он? В принципе, Тарас Григорьевич, после объяснения раскладов, даже не особо удивился. Так, лишь щека немного задергалась. Тем более у него теперь Курков есть, который знаком с большинством наиболее злачных персонажей города. Поэтому пусть делают первые шаги, а дальше уже, совместными усилиями, раскрутим кого надо. Ну а для ускорения дела я на завтрашний день поручил вызвать представителей еврейской общины. Иосиф Маркович тоже наверняка сможет подсказать, за какие хвосты сподручнее ухватиться.
Ну а потом мы опять сцепились со Сталиным со товарищи, которые хотели немедленно заняться установлением Советской власти в Одессе. В принципе, они для этого и прибыли, а сейчас жаждали действия. Я же выступал против, призывая не торопиться и подождать недели две-три. При этом на пальцах объясняя свою позицию:
– Взять власть мы можем прямо сейчас. Точнее говоря, что там ее брать – она де-факто и так наша! Мне тот же Санников уже намекал, что с радостью передаст полномочия. Косил при этом под больного. Дескать, ему болезнь левого глаза не дает нормально заниматься выполнением своих обязанностей. Часто приходится принимать лауданум. А «под балдой» какая работа?
Виссарионыч фыркнул:
– Это просто отговорки. Он же нэ дурак и понымает, в какой ситуации оказался. Поэтому сычас толко и ждет момэнта, чтобы уехать к Дэникину. Или к Краснову.
Я возразил:
– Не… Краснова он терпеть не может. Так что, скорее всего, к Деникину. И наверное, сразу в Москву. – Утверждающе кивнув вскинувшемуся было собеседнику, продолжил: – А что? Пока мы тут разберемся, Деникин уже наверняка в столицу успеет передислоцироваться.
Сталин снова ругнулся по-грузински, а я завершил:
– Однако Александр Сергеевич нам сейчас нужен. Чтобы на первых порах не тыкаться, как слепым кутятам. Мы ведь с тобой такими большими городами никогда не управляли и всех нюансов не знаем. Так что для начала надо хотя бы посмотреть, как там все работает изнутри. А то шашкой махнем, «разрушив все до основания», а потом за неделю дерьмом зарастем.
Грузин пренебрежительно прищурился:
– Ти думаешь, что ми не разбэремся в работе коммунального хозяйства? Или считаешь, что голова города сам руководыт каждым золотаром или водовозом?
– Не в этом дело. Просто предлагаю замещать администрацию постепенно. Дней десять-пятнадцать находясь рядом, просто смотреть, как все работает. Ну а потом самим постепенно начинать рулить. При этом не разгонять всех управленцев, а наиболее толковых оставить на своих местах.
Собеседник пожал плечами:
– Вообще-то ми так всэгда и дэлали… Толко вот не пойму – зачэм тянуть? Зачэм тры нэдэли ждать?
Я почесал затылок, собираясь с мыслями:
– Понимаешь… В Киеве сейчас идет смута. И она будет развиваться по нарастающей. Петлюра Скоропадского вот-вот сковырнет, а затем его «гарны хлопцы» начнут резвиться. Кроваво резвиться. И евреям тут не позавидуешь. Да и москалям солоно придется. А Одесса, как ни крути, город-то русско-еврейский…
Насколько я успел узнать Сталина, он всегда отличался быстрой соображалкой. И теперь, слушая меня, собеседник задумчиво пощипывал ус, а потом перебил:
– То ест сычас нас бэзусловно поддерживает бэднота и пролэториат города. А ти хочешь дождаться, когда сюда дойдут слухи о бесчинствах пэтлюровцев, и всо населэние станэт просит у нас защиты. Совэршэнно всо… Угу… угу… И чэм ужаснээ будут слухи, тэм скорее они начнут просто трэбоват, чтобы мы установыли Совэтскую власть. Хотя бы как гарантыю того, что их нэ бросят одын на одын с украинскими националыстами. Но пры этом ми сами нэ должны ранше времени пугат буржуазный элемент… – после чего упершись в меня взглядом, спросил: – Сам как думаэшь, когда это произойдет?
– Я же сказал – недели через три. Максимум четыре. А за это время мы и «французов» распропагандируем, и на здешние настроения активно повлияем. То есть станем реально значимой силой. И хоть не люблю пафос, но скажу так – тогда вся губерния нам в руки упадет, как перезрелый плод. А от того, что центральной киевской власти просто уже не будет, то упадет без всяких захватов и при полном одобрении практически всех слоев населения. Главное, только самим не накосячить.
Виссарионыч вопросительно поднял бровь:
– В смысле?
Я обозлился:
– В прямом! Вон твой «товарищ Петр» уже успел вякнуть против того, что мы стали доплачивать Санникову и его команде. Да, доплачиваем! Зато со стороны администрации сейчас никаких препятствий нет. Навстречу идут во всем. Плюс они со своей стороны утихомиривают имеющиеся в городе горячие головы. И нам это вообще ничего не стоило, потому что царских денег у меня выше крыши. Тех самых «катенек», которыми вскоре только сортиры можно будет обклеивать! А этот радикал вдруг занозился! Впадлу ему, видишь ли, с «господами» дела иметь. Решил пойти порочным путем недостреленной Розы. Там, мля, петлюровцев уже больше трехсот тысяч по степям бегает, а он тут пальцы гнет. «Соглашателем» быть не желает. Так, Петя, я тебе прямо скажу – поломаешь игру, сам тебя шлепну. Без всяких трибуналов!
Впечатленный цифрами Сталин моментально заткнул пытающегося что-то сказать Петра, удивленно переспросив:
– Трыста тысяч? Еще нэдэлю назад говорилы о ста восьмыдэсяти. У вас точные данные?
Хм… интересно, чего он так удивляется? Немцам нужно было продовольствие. Поэтому, для облегчения задачи, они вернули земли помещикам и активно помогали выжимать из крестьян все соки. Включая порку шомполами, расстрелы и даже обстрелы восставших деревень орудиями. О самых разных реквизициях можно даже не говорить. И если в восточной, близкой к фронту части фрицы могли даже платить живыми деньгами за продукты, то в западной и центральной давали расписки типа – «Выдать русской свинье за купленную у нее свинью двадцать пять марок».
А так как власть гетмана держалась на немецких штыках, то уход германцев и новое появление Петлюры (ратующего именно за деревенских) для крестьян было словно манна небесная. Вот и перли к нему сотнями да тысячами. Особенно с западной окраины.
Поэтому я лишь кивнул:
– Относительно. Мои бригадные разведчики, считай, до Киева дошли. Ну а «языки» давали именно такое количество петлюровцев. Также разведка выяснила, что им может противопоставить Украинская держава. В столице республики на военном учете состоит около двадцати тысяч офицеров. Только вот власти вооружить их все равно не сумели, так как на складах оказалось не более шести тысяч стволов.
Виссарионыч удивился:
– Обожды… эти данные тоже развэдка вияснила? Они что – самого Скоропадского захватылы? Или его гэнэрала?
Пожав плечами, ответил:
– На хрена такие сложности? Прапорщик – адъютант начальника складов и поручик – служащий в секретариате военного ведомства, тоже вполне владеют информацией. И сразу предупреждая вопрос – мои ребята их вовсе не захватывали, выпытывая все военные тайны. Просто в разведгруппах есть бывшие офицеры. Вот они надели заранее приготовленную старую форму, взяли документы и пошли в город. А поход в ресторан и новые знакомства с невоздержанными на язык персонами позволили получить необходимые сведения.
После чего, опять обратив внимание на затихшего Петра (второй парень – Игорь Бахтурин, как я уже заметил, был гораздо более толковый и дурных идей не подавал), напомнил:
– Поэтому, Петр, еще раз персонально для тебя говорю – думай, прежде чем что-то сказать или сделать. Против нас Петлюра может бросить тысяч тридцать. Этого вполне хватит, чтобы мы были по уши заняты делом. Но если еще и в тылу, из-за твоей прыти, начнутся какие-то антисоветские выступления, то я сильно огорчусь.
Сталин, сурово окинув взглядом своих помощников, обнадежил, что присмотрит за ними, и разговор продолжился дальше. А еще через час, когда вроде все основное порешали, я заявил:
– Ладно. Вы, товарищи, продолжайте, а у меня на носу еще одно крайне важное дело.
После чего покинув грузина со товарищи, рванул заниматься этим самым делом. А точнее – женитьбой. Нет, ну а что? Ведь когда увидал выходящую из самолета Аленку, то сразу решил: тянуть нечего. По приезде к штабу первое, что сделал, еще на входе озадачил парней из своей охраны, чтобы они в темпе приобрели пару колец. Благо что обручалки в этих временах идут без всяких выпендронов и совершенно стандартные. Вот кто видел, как выглядит «кольцо всевластия» из известной саги, тот меня поймет. Знакомый падре у меня тоже был. Ну как знакомый… В общем, в его церкви меня на прошлой неделе освящали. Ага – словно новенький «Бугатти Вейрон» из моего времени. Я ведь помнил, что обещал тем богобоязненным офицерикам и суеверным казачкам Буденного. Вот и озадачил их самим найти храм и подходящего попа для проведения ритуала. До этого как-то или времени не было, или деревенские церквушки им казались недостаточно авторитетными для столь ответственного мероприятия. В Одессе же всего хватало, поэтому через несколько дней после нашего прибытия к Семену заявилась делегация, объявившая о месте таинства. Тот согласовал время со мной, после чего, при большом скоплении бойцов, я делом доказал, что к нечистой силе отношения не имею. Промочили, правда, весь китель, зато вопросы потусторонней мистики были сняты раз и навсегда. Ну и Берг блеснул. Несколько неожиданно, хотя я всегда подозревал, что в его не особо тихом омуте водятся совершенно непуганые черти.
Просто поняв, что никого из священников «отцами» я называть не собираюсь, а слово «падре» не понравилась уже самим служителям, настоятель представился как Митрофан Афанасьевич. И потом вроде все проистекало нормально. Но уже после проведения обряда, когда мы вышли во двор, его помощник напоследок все-таки пытался гнуть пальцы и что-то нам проповедовать. Я вежливо слушал с постной физиономией, а вот Женька, услышав про «прощение врагов своих», отрезал:
– Бог простит. А наша задача сделать так, чтобы их встреча состоялась как можно скорее!
Стоящий рядом Буденный, глядя на начальника охраны, восторженно матюгнулся, а я лишь удивленно протянул:
– Ну ты могё шь… Такое, блин, в мраморе надо высекать…
После чего проповедь как-то быстро свернулась, служка исчез, а мы, по-хорошему распрощавшись с Митрофаном Афанасьевичем, удалились.
И так как тамошний главпоп общей душевностью, пониманием ситуации и умением идти на компромиссы мне понравился, то вопроса, в какой церкви венчаться, не возникало. Нет, конечно, можно было бы обойтись простым мандатом от Советской власти, в котором было бы сказано, что мы муж и жена. Но Елена Михайловна у меня барышня старой закалки, да и мандат (который, разумеется, тоже будет) в ее глазах выглядел бы несколько несерьезно. Поэтому станем делать так, как советовал Вицин в старом фильме – «чтобы все было чинно-благородно. По-старому».
Руководствуясь этим, я подхватил несколько ошалевшую от внезапных жизненных перемен Ласточкину, и мы рванули сначала в церковь (договариваться на завтра), а потом к портному. С Митрофаном Афанасьевичем все решили за пять минут. А вот мастер-швей, узнав, что платье должно быть готово уже к утру, пару раз демонстративно пытался упасть в обморок. Но при виде моей серьезной фигуры и не менее серьезных морд ребят охраны, мужественно взяв себя в руки, принялся за работу.
В итоге, как я и подозревал, спать нам пришлось тут же в мастерской, но к утру наряд был (как выразился осунувшийся после бессонной ночи мастер) «построен». Он, правда, при этом причитал, что это позор на его благородные пейсы, ведь за одну ночь что-то более-менее приличное сделать никто не в состоянии. А на «прылэстной барышне» сейчас надет даже не полуфабрикат, а заготовка для этого полуфабриката. Что, дескать, отныне он не сможет жить нормальной жизнью, так как его до смерти замучает совесть. Но моя устная благодарность вкупе с хорошей суммой несколько примирила стенающего Семена Израилевича с действительностью.
Ну а часа через два состоялся сам процесс. К слову сказать, довольно долгий (хотя и попросил по возможности провести сокращенную версию). Корону надо мной держал Семен. Над Ласточкиной – Надя, жена Сталина. Сам Виссарионыч, стоя в первых рядах начсостава бригады, внимательно наблюдал за происходящим. К слову сказать, грузин даже не мявкнул против такого способа бракосочетания. Или помнил, что сам так же венчался, или инстинкт самосохранения сработал. Я вообще подозреваю, что барышни (моя и его) его бы просто загрызли, вздумай он хоть взглядом выразить неудовольствие. Поэтому усач, если и были у него какие-то левые мысли, предпочел держать их при себе, благодушно улыбаясь окружающему миру.
Потом пошли, точнее поехали, за столы. Посчитав, что гульба в ресторане дело хорошее, но и от коллектива отрываться тоже нельзя, отмечали прямо в актовом зале расположения. Тыловики расстарались, и поэтому туда поместился весь старший и средний комсостав, включая даже представителей казачьего и матросского комитетов. А для остального личного состава бригады был просто дан праздничный обед прямо по месту обычного кормления. Правда, мы несколько схитрили, и у командиров спиртного за столами тоже практически не было. Лапин, объясняя сей пердимонокль, даже целую речь толкнул – мол, не время ханку жрать, пока враги не дремлют. Разумеется, сказал он гораздо красивее, но общий смысл от этого не менялся. Да и всем было понятно, что вечером бойцы обязательно примут на грудь (ну так повод же!), зато сейчас все было в рамках приличий военного времени. Так что за столами просидели часа полтора, а потом крас комы разбежались по местам. Ну а я, показывая близость к народу, поехал по дальним частям бригады, демонстрировать жену и принимать поздравления.
Правда, везде проскочить не получилось, так как обратил внимание, что свежеиспеченная супруга тихо уснула во время очередной поездки. Ну дык – переволновалась девчонка, да еще и всю ночь не спала, изображая из себя манекен. В общем, невзирая на ее слабые возражения, отвез Лену отдыхать, а сам опять окунулся в дела.
Кузьма, увидавший меня на рабочем месте, лишь головой покачал:
– Странный ты. Вот надо было тебе всё, как на скачках, делать? Люди ворчат. Они ведь и настроиться не успели. Подарки не приготовили… А объявил бы о венчании заранее, и на следующей неделе все погуляли бы от души…
Я вздохнул:
– На следующей неделе еще два парохода прибывают. И неизвестно, чего Петлюра учудит. Поэтому и решил – или сейчас, или в непонятно каком отдаленном будущем. А Аленка, приехав сюда, сильно рассчитывала на «сейчас». И кто я такой, чтобы с женщиной спорить в столь важном для нее вопросе?
В общем, сначала говорили с комиссаром. Потом нарисовались Буденный со Сталиным. Чуть позже появился Нетребко. Правда, с контрразведчиком не личные дела обсуждали, а те вопросы, которыми его вчера озадачил. Ну а уже после него, к точно назначенному времени появился престарелый Иосиф Маркович. Что характерно, старый еврей тоже начал с наездов относительно неожиданности свадьбы. Дескать, уважаемые люди города сейчас чувствуют себя глупо, потому что узнали о ней буквально несколько часов назад и поэтому просто никак не успели выразить свое восхищение невестой и отдать дань уважения столь неординарному человеку, как товарищ Сварогов.
Я так понял, что здешние «кошельки» очень хотели навести со мной прочные мосты, замаскировав вручение массовых взяток под свадебные подарки. Ну а что, дело-то хорошее. Против подарков я ничего не имел. Ведь вряд ли станут пихать царские деньги в конвертиках? А все остальное, в виде чего-то более вещественного, должно замечательно пополнить бригадную кассу.
После обсуждения дел личных перешли наконец к вопросу, из-за которого я и позвал Марковича. Собеседник, услышав об оружии и боеприпасах, на некоторое время выпал из реальности, а вернувшись к жизни, осторожно пожевав губами, поинтересовался, обладаю ли я достаточными финансами и в какой валюте собираюсь оплачивать искомые ништяки. Мгновенно подобравшись, ответил, что оплачивать стану золотом, а сумма будет зависеть от качества и количества искомого продукта. Иосиф Маркович вздохнул:
– А вам вот прямо-таки обязательно иметь дело с басурманами, или подойдут и отечественные гешефтмахеры?
Я был краток:
– Совершенно непринципиально. Дело упирается исключительно в скорость выполнения заказа.
Собеседник опять вздохнул:
– Видите ли, уважаемый Чур Пеленович. Я не очень хорошо разбираюсь во всех этих ружьях. Но так вышло, что племянник моей двоюродной сестры – Хаим Ротман, чтоб он был здоров, служил на железной дороге и имел кое-какое отношение к военным поставкам. Ну там – сбруя для лошадей, седла и прочая амуниция. – Видя, что я набираю воздуха для отлупа, еврей перебил: – Погодите, я не закончил. Просто вышло так, что у него чисто случайно оказался паровоз со всякими этими стреляющими штуками.
Я удивился:
– Паровоз?
Иосиф Маркович отмахнулся:
– Ай, не надо ловить старого человека за язык. Паровоз, конечно же, давно уехал по своим паровозным делам. А вот несколько вагонов, еще с прошлого года, стоят в неприметном тупичке. Ведь так получилось, что товар этому неразумному шлемазлу достался довольно специфический. На рынок с ним не выйдешь и в розницу не поторгуешь. От таких вещей надо избавляться сразу и скопом. Но оптовым покупателем может быть или какая-нибудь армия, или… ну или армия поменьше…
Заметив заминку говорящего, я усмехнулся:
– Ага. Например, банда какого-нибудь батьки Бурнаша или «крестьянское войско» не менее абстрактного атамана Могилы. Только есть риск, что они вместо денег расплатятся пулей. Ну а госструктура просто отберет товар, и чтобы не попасть за решетку, придется еще и доплачивать.
Тот удрученно кивнул:
– Вот видите – вы меня сразу совершенно прекрасно поняли.
– А сколько там всего?
Собеседник пожал плечами:
– Сейчас я даже не знаю. Но через пару дней смогу предоставить полную номенклатуру находящегося в вагонах.
Почесав подбородок, я уточнил:
– А как с доставкой? Заметьте, я даже не спрашиваю, где вся эта радость находится. Могу только предположить, что где-то на территории УНР. Или вообще в Польше. И без доставки нам этот вопрос не интересен.
Тут я несколько слукавил, но вера в общую пронырливость пейсатого люда заставила меня выставить такие условия. И Маркович не подвел:
– Но это будет стоить дополнительно…
Улыбнувшись, ответил:
– Понятное дело. Только предлагаю все-таки более тщательно обсудить мой интерес относительно поиска заказанного в ближайших странах. Конечно же приморских. Потому что способ транспортировки и время прибытия в данном деле для нас очень важны.
Старик кивнул, и мы продолжили тему более углубленно. Просто потому что маленький гешефт Ротмана точно не покроет потребностей собираемых войск. Что нам несколько вагонов, тем более неизвестно чего? Винтовки там? Боеприпасы? Какие и к какому оружию? Маркович сам толком не знает. Так что вопрос экспроприации военных запасов в странах причерноморья по-прежнему остается животрепещущим.
Ну а закончив деловой разговор с не последним человеком еврейской общины, я вышел во двор. Просто размяться. К слову, погоды стояли замечательные. Днем даже плюсовые. В Москве, небось, уже снега по уши, а тут его и рядом нет. Ветер только дискомфорт доставляет, но сейчас и он затих. Кивнув часовому, я с удовольствием вдохнул сырой, свежий воздух, особенно приятный после душноватого помещения. А потом внимание привлекли звуки из беседки, превращенной в курилку. Электричество в Одессе присутствовало, и теперь, в свете лампочки, была видна толпа бойцов, сидевшая как внутри, так и снаружи – на лавочках. А в самой курилке зажигал наш гармонист-виртуоз и незнакомый паренек с гитарой. Хотя нет. Парень вполне даже знакомый. Из юнкеров. Я его на собеседовании видел, когда кандидат с комбатом-2 Даниловым общался. И сейчас, перебирая струны, он негромко напевал что-то совершенно незнакомое. При этом явно не романс, которые так любят исполнять бойцы из офицеров. Начала песни я не слышал, а сейчас, навострив уши и потихоньку приближаясь к солисту, уловил:

…оски поперек ложатся.
Чайки по небу летят над каждой полосой.
У матроса на тельняшке море продолжается.
Не беда, что он в пехоте,
Все равно в морской!

Жестом показал заметившим меня бойцам, чтобы они не вспугнули певца, присел на лавочку поближе и стал слушать. А вчерашний юнкер, ныне же морской пехотинец, душевно выводил:

Не в такие передряги нас комбриг водил,
И не раз врагов ловили мы на их промашки.
А когда кончался бой, он нам говорил:
Не позорь, салаги, моря – зашивай тельняшки.

Неслышно подошедший Лапин уселся рядышком (место ему тут же освободили) и, пихнув меня в бок, тихонько сказал:
– Во, видал? Про тебя уже песни сочиняют.
Я возразил:
– Не про меня, а про нас. И явно это дело рук того бойца с гитарой. Наши-то все больше на матерные частушки сбиваются. А тут прямо стиль чувствуется. Надо бы этого парнишку на заметку взять. Вроде фамилия у него… э-э… Свиридов?
Кузьма кивнул:
– Точно так. Боец второго батальона, первой роты, первого взвода – Свиридов Владимир Борисович. Из семьи военных. Отец убит во время Брусиловского прорыва. Мать с малолетним братом проживает в Можайске. Денежный аттестат Владимир оформил на них. Сам по себе парень общительный. Неплохо знает французский. Пишет стихи. И как видишь – сочиняет песни.
Я вытаращился на комиссара:
– Блин! Как ты это все запоминаешь?
Тот смущенно улыбнулся:
– Работа такая…
А еще минут через пять появилась Аленка. Ей также сразу освободилось место рядышком. Ухватив мужа за руку, она, прижавшись щекой к моему плечу, какое-то время тихо слушала вечерний концерт, периодически задавая разные вопросы. А потом, когда в солировании наступила пауза, наклонившись к уху, чмокнула куда-то в мочку и попросила:
– Сыграешь что-нибудь? Для меня. Просто настроение такое…
Я напрягся:
– Какое?
Но глядя на ее блаженную улыбку, успокоился и тут же получил подтверждение:
– Сказочное… Так хорошо внутри…
Ну что же. Если женщина просит… Подхватив Аленку под руку, пошел к беседке. Народ, разглядев командира, встрепенулся, но жестом успокоив вскочивших бойцов, я обратился к Свиридову:
– Володя, одолжишь инструмент ненадолго?
Тот даже покраснел (ну так – сам Чур его по имени знает!):
– Конечно, товарищ комбриг!
После чего, усадив жену, взял несколько аккордов. Гитара оказалась шестиструнной. И это хорошо. Я тут на семиструнке научился немного лабать и еще беру уроки у нашего гармониста. Но пока не очень в теме. В смысле играю хоть и хорошо, но чувствую, что до Борискина не дотягиваю.
Зато шесть струн знакомы с седьмого класса. Вот как девочками стал интересоваться, так и научился. А теперь, с новыми возможностями организма, аж сам себе удивляюсь. Поэтому, проверив строй, улыбнулся Лене и начал играть. Без слов. Там в общем-то изначально слов никаких не было. Да и не нужны они…
А когда закончил, жена подняла на меня затуманившиеся глаза и спросила:
– Что это было?
– Это? Это старый, красивый город, узкие улочки, синее небо, соленый ветер с моря и, конечно, самая прекрасная девушка на земле.
Морпехи вокруг тактично застыли, не желая разрушить очарование обстановки, а «самая прекрасная», благодарно шмыгнув носом и доставая платочек, ответила:
– Необычный вальс… Никогда раньше не слышала. И так славно он попал под настроение… А как называется?
Я улыбнулся:
– Ну, пусть будет… «Вечерний город» или «Струны моря», или свое что-нибудь придумай. В общем, как захочешь, так и назови!
Аленка удивленно хлопнула ресницами:
– Так это тоже твое?! Господи, какая прелесть! Это непременно надо переложить для фортепиано! А назвать… назвать – «Под небом Одессы».
От неожиданности я икнул, несколько сбивая общий романтизм и подумав, что чувство слова у мадам Свароговой развито просто необычайно, отдав гитару хозяину, вежливо попрощался со всеми и, подхватив жену под ручку, чинно удалился. В конце концов у нас еще типа первая брачная ночь ожидается, так что не будем терять время.

* * *

Следующие дни прошли довольно спокойно, хотя чувствовалось, что общее напряжение возрастало. В основном его приносили наиболее предусмотрительные ранние беженцы из «местечек» бывшей черты оседлости. Газетные новости, подогреваемые слухами, тоже будоражили умы горожан. Зная, что это только цветочки, я с интересом наблюдал развитие ситуации. Правда, один раз самому пришлось окунуться и поучаствовать в небольших разборках между свидомитами и прорусски настроенными гражданами. Все приключилось, когда пришел в офицерское собрание кавалерийской дивизии, расквартированной в городе. Можно было бы, конечно, забить на их приглашение, но это стало бы в корне неверно с политической стороны вопроса. Тем более что терзали меня смутные сомнения относительно комсостава армии УНР. Нет, сами офицеры и их немногочисленные солдаты вовсе не в вакууме жили, активно посещая митинги, проводимые Лапиным и его помощниками. И при этом многие довольно доброжелательно воспринимали идеи большевиков-жилинцев. Но сомнения были вовсе не в офицерах-УНРовцах. Просто к нам очень скоро прибудет усиленный полк добровольцев-деникинцев. И поначалу я как-то вообще по этому поводу не парился. Нормальные, адекватные, обстрелянные люди, с которыми сложились довольно неплохие отношения.
Но, судя по донесениям, тут может вылезти большая проблема. Просто, как оказалось, мои морпехи из бывших деникинцев воспринимают местных офицеров, служащих в армии УНР, довольно презрительно, считая их изменниками! Рассуждая так: пока Россия вела мировую войну, бывшие офицеры русской армии дали присягу какой-то невнятной Украине и с немцами в десна долбились. Наружу это не выносится, но вот в разговорах нет-нет да и проскакивало. И это люди из бригады, которых комиссар обрабатывал многие часы! Более того – «французы», попав под влияние моих гавриков, тоже начинают что-то подобное вякать. А когда появится офицерский полк, что будет? Деникинские отморозки прямо в лицо выскажут разным хорунжим, сотникам и прочим панам полковникам, что они о тех думают. И как их потом разнимать?
В общем, Кузьму по этому поводу я уже озадачил. А сам сейчас собирался поговорить с кавалеристами (да и прочими), чтобы они начали что-то думать. Тем более что Скоропадский уже убег, а служить Петлюре мало кто из них согласится.
Встретили нормально. Правда, на мое «здравия желаю, товарищи офицеры» некоторые покривили рожи, но права качать поостереглись. Во всяком случае, «тут нет „товарищей“, сволочь краснопузая» никто не орал. В кабинете (находящемся здесь же) переговорил со старшим комсоставом. Довольно неплохо поговорил. Тем более что, пользуясь случаем, тут сейчас собрались командиры подразделений не только кавдивизии, а со всего города. Так что вдохновенно обрисовал большому количеству «панов офицеров» ближайшие перспективы и возможные выходы из сложившегося положения. Вроде прониклись. Но сразу, особо сильно давить не стал, дав людям время все хорошенько обдумать и связаться со своими коллегами из других частей за пределами города.
А вот когда уже собрался уходить, нарвался в общей зале на офицериков чинами поменьше, которые за полтора часа нашего разговора успели накидаться и устроили бурный митинг возле бильярдного стола. Хорошо еще хоть за кии не хватались, а просто орали друг на друга. Идущий рядом со мной полковник Левандовский мгновенно налился начальственной яростью и, кинув на меня извиняющийся взгляд, рявкнул:
– Панове офиц… то есть тьфу – господа офицеры! Прекратить! Что здесь происходит?
Какой-то тип с одинокой звездочкой хорунжего, но при этом с вислыми усами матерого селянина, обернулся:
– О! Пан полковник, пообщавшись с «товарищем» Свароговым, уже не может правильно произнести воинское обращение, принятое на Украине?
Отмалчиваться было бы неверным, поэтому, слегка отодвинув Левандовского в сторону, я серьезно ответил:
– Так то на Украине. Но мы же в России.
Хорунжий раздул ноздри:
– Одесса – это украинский город!
Я лишь отмахнулся:
– Не надо нести чушь. Вы еще скажите, что Киев, Харьков или Марсель – это тоже украинские города.
Офицер взвился:
– И скажу! И мне плевать на разных москалей, считающих по-другому!
Эвона как… под алкогольными парами, да в запале, этот субчик упустил упоминание Марселя (очевидно, спутав с Мелитополем). Будь мы на каком-нибудь форуме в интернете, он считай уже слился. Но до всемирной сетки еще далеко, поэтому, пожав плечами, ответил:
– Ну, не знаю… Французы вас точно не поймут.
Шум разборок стих еще в начале беседы, и теперь даже не принимающие участие в сваре офицеры подтянулись поближе, чтобы не пропустить мои слова. Среди них раздались смешки, а я, не давая опешившему вислоусому прийти в себя, обратился к его оппонентам (поручику и сотнику):
– И вы тоже зря столь яростно спорите. Вот, например, Советское правительство считает, что Украина это вполне полноценная страна. Причем отметьте – истинно европейская. Так же как, к примеру, та же Румыния.
Поручик взвился:
– Но позвольте…
Остановив его поднятой рукой, продолжил:
– Я не договорил. Некоторые считают, что само понятие Украина произошло из недр Австро-Венгерской империи. И обитают там славяне, отказавшиеся от православия и принявшие униатство. Но исходя из того, что людям в любом случае надо где-то жить, основываясь на принципах самоопределения, Советское правительство придерживается того мнения, что Австро-Венгрия была в некотором роде права, и украинцы – это истинно европейский народ. Правда, мы считаем, что место его проживания сейчас оккупировано Румынией, Венгрией, Польшей и Россией. Когда я говорю про Россию, то имею в виду земли бывшего Галице-Волынского княжества и некоторой части Западной Малороссии. Поэтому наше правительство готово не претендовать на эти территории. Но не более того…
Тут еще один (видно, дружок хорунжего) возмущенно гавкнул:
– Какое еще княжество? Киев столица Украины! И земли ее простираются до Ростова и Харькова!
Упершись тяжелым взглядом в говорившего и чувствуя уже знакомую щекотку в голове, я ответил:
– Это смертельно опасное заблуждение. И для упорствующих в подобном заблуждении земля может простираться не более чем на два метра вглубь. Новая российская власть украинцам совершенно безвозмездно готова предоставить суверенную территорию для проживания. В указанных границах. Уже сейчас размерами с обычную европейскую страну. Желаете ее увеличить? Ради бога. Но мы все исконно ваше готовы отдать без боя. А захотите расширения – договаривайтесь или воюйте с Венгрией, Польшей или Румынией. Всякий же, кто раскроет рот на что-то российское, будет уничтожен. Физически.
Тут я ни капли не врал. Действительно, Седой, после долгих совещаний, пришел именно к такому решению. И всячески его пропихивал. Против были многие. Одни вопили, что не хрен разбазаривать Россию, выделяя западную часть Малороссии в отдельное, полностью самостоятельное государство. Другие кричали вроде похожее, но с другим уклоном. Дескать, не надо никакой самостийности, а необходима национально-культурная автономия Украины с передачей ей Новороссии, чтобы тамошний пролетариат смог оказать благотворное влияние на дремучее хуторское крестьянство.
Но Жилин со товарищи сумел настоять на своем. И теперь, когда все уляжется, на карте мира появится новое государство – Украина. Удивительно точно совпадающая границами с теми землями, что Сталин присоединил в тридцать девятом году. Со своим языком, верой, привычками и укладами. И не имеющее к России вообще никакого отношения. Сколько оно там продержится в «дружественном» окружении западных соседей – бог весть. Но беженцев оттуда мы принимать не будем. Западная страна? Ну так и тикайте в случае чего на запад.
Честно говоря, я выступал против подобного решения, предлагая все-таки распропагандировать тамошний народ. Но Жилин, который как-то в отпуске решил навестить родственников в Дебальцево и две недели провел в ДНР под обстрелами, заимел неимоверной длины зуб на западенцев. В общем, от моего возражения Иван впал в такое неистовство, что пришлось махнуть рукой. Да и аргументы у него были весьма весомы. Я их, в принципе, и так знал, но тут добавлялось то, что у нас появилось место, куда можно выдавливать с территории РССР всех недовольных «москалями» националистов. Причем не как каких-то местечковых националистов, а как агентов другого, совершенно суверенного государства.
И теперь, хоть Левандовский и не дал нам доспорить, начальственным рыком разогнав потерявших нюх подчиненных, я был уверен, что к вечеру полгорода будут уже обсуждать новые вводные относительно будущего. А через пару-тройку дней и вся губерния. Слухи, они ведь такие слухи. Просачиваются всюду и с большой скоростью. Но зато у людей хоть какое-то понимание появится. А то ведь совершенно непонятно было, что, куда и как. Комиссар на митингах про будущее деление уже рассказывал, но тут пошло подтверждение от самого Чура. Причем не какое-то, сказанное в запале, а преподнесённое как решение Советского правительства.
Хотя, честно говоря, я думаю, все еще может измениться в ту или другую сторону. К примеру, как ни крути, а западная часть правобережной Малороссии лично для меня под сомнением. И я не про Западную Украину говорю. Просто, судя по тому, сколько народа оттуда к Петлюре ломанулось, запад центральной части тоже довольно сильно ополячен. Так что тут Советы явно замахнулись с некоторым перебором. Хотя я их понимал. К слову сказать, так же, как и нынешних УНРовцев, раскрывших рот на Харьков и Ростов. Правительства с обеих сторон исходили из того, что, если есть возможность хапнуть, почему бы не хапнуть? А там – кто сильнее, тот и прав. Правда, как показывает практика, с бездумным «хапком» можно крепко влипнуть. И если не сразу, то уж потом – обязательно. Как пример – Польша в царской России или та же Новороссия, в современной мне Украине. Ведь боком вылезло…
Но время все это спокойно обсудить у нас с Седым еще будет, а пока надо заниматься более насущными делами. Вот тем же вооружением. Ведь как выяснилось, у родственника Иосифа Марковича в его «збройном» эшелоне оказалось всего полторы тысячи винтовок Мосина. Ага, при этом б/у, после ремонта. Нет, кому-то это может показаться большим количеством, а для нас как капля в море. И главное, что с боеприпасами по-прежнему напряг. В самой бригаде-то всего вполне хватает. Но нам ведь надо еще полтора десятка тысяч бойцов вооружить. Ладно, черт с ним, пусть треть из них не захотят принимать участия в боевых действиях и рванут по домам. Но и десять тысяч это совсем немало. А контрабандисты пока лишь тити мяли. Ну не входило оружие в зону их интересов. Косметика, спиртное, презервативы, тканевые «штуки» и сотни прочих наименований, это все с милым сердцем, хоть завтра приволокут. А вот стволы… Но люди заряжены и работают. Так что нужно только время.

* * *

Жизнь тем временем продолжалась. Мы приняли еще три парохода с возвращающимися солдатами. В принципе, все уже шло по накатанной, поэтому особой нервотрепки не было. Единственно, что семнадцать офицеров-интернационалистов исчезли с концами. Тихо собрали вещички и тю-тю. Как-то это по-свински выглядело, тем более что силой мы никого не держали. К нам подходили и нижние чины, и комсостав из числа тех, кому война обрыдла. И все были мирно отпущены. Да еще и документами снабжены (кому это было необходимо) для беспрепятственного проезда по советской территории до места жительства. А эти просто как козлы поступили. Ну да и хрен бы на них. Тем более что подобные брожения происходили не только в рядах «французов», но и в частях Одесского гарнизона. Хотя не только Одесского. Мне, вон, намедни Березовский пожаловался, что из его третьего Херсонского корпуса в общей сложности почти рота свинтила. Вместе с оружием и кучей пропетлюровски настроенных офицеров.
И кстати про Петлюру. Тот уже взял Киев, поэтому количество беженцев в городе возросло. А рассказывали они такое, лично мне сразу вспоминались хроника и документы о бодрых действиях ОУН времен войны. Во всяком случае, в сожжении людей в овинах или в распиливании пилой пленных прямо-таки ощущалась преемственность поколений украинских националистов. И жителей города это напрямую коснулось. Вон, буквально позавчера жену замдиректора судоремонтного завода РОПиТ удар хватил. Потому что прибывший в Одессу сослуживец ее отпрыска рассказал о гибели сына. Но если родителям он просто сообщил о смерти, то вот чуть позже, накушавшись в кабаке, выдал подробности о том, как именно петлюровцы раненых офицеров добивали. Город и так был напряжен до невозможности, а после откровений поручика начались спонтанные вечерние и ночные митинги. Комиссар их, конечно, оседлал, но бурления продолжались. Люди после таких известий особо сильно возжелали стабильности и безопасности.
А так как именно бригада морской пехоты стала наиболее боеспособным соединением в целой губернии, то уже в полный голос раздавались крики, мол, не хрен тянуть! Берите власть и защищайте нас! Кто, если не вы? А мы, дескать, подсобим и добровольцами, и ресурсами. Что характерно, эти требования все чаще доносились не только от местных пролетариев. Оно и понятно. Ведь как получается – оставался бы Скоропадский на месте, хрен бы у нас что толком получилось. Но старую власть скинули, а новая показала себя пострашнее революционеров прошлого года. Те хоть исключительно по классовому признаку население гробили. А эти дурики и по классовому, и по национальному. То есть, помимо помещиков, резали «жидов и москалей». Ага. Которых было подавляющее большинство. Вот это большинство и встрепенулось. Так что, думаю, уважаемые «отцы города» скоро Виссарионыча официально за горло возьмут и сбудут-таки его мечту о провозглашении Советской власти в Одессе (а может, и во всей Херсонской губернии). Ну, типа, чтобы два раза не ходить.
А сегодня с утра позвонил Санников. Я уж было подумал, что – вот оно! Началось. Но оказалось, малость ошибся, так как городской голова извиняющимся тоном просто пригласил меня к себе. Я удивился:
– Что-то случилось? Со Сталиным поругались?
Насчет усатого спросил не просто так. Грузин уже дней десять постоянно терся в администрации, держа руку на пульсе и вникая во все вопросы. И вроде как, по его словам, все было нормально. А сейчас вдруг этот звонок. Но собеседник поспешил успокоить:
– Нет, нет. С Иосифом Виссарионовичем у нас сложились вполне добрые, рабочие отношения. И признаться, я даже не ожидал от представителя Советов столь въедливого подхода к деталям, настолько широкого кругозора и удивительно трезвого взгляда на жизнь. Честно говоря, он так разгрузил мою работу, что я теперь имею возможность спокойно лечиться. Но вас хотел пригласить по другому поводу. – На том конце провода помялись и продолжили: – Просто сейчас у меня в кабинете находится бывший главнокомандующий вооруженными силами на территории Украины, генерал от кавалерии, Федор Артурович Келлер. Он хотел бы с вами поговорить.
Хренассе! Кто такой Келлер, я знал из сводок. Генерал он, конечно, авторитетный, пользующийся популярностью как в народе, так и в войсках. Имеет титул «первая шашка России». Но при этом прямой, как лом, и резкий, словно понос, недоговороспособный монархист. И за каким буем он сюда прикатил?
Это ведь тот человек, который с Деникиным толком договориться не мог и которого корежит даже от словосочетания «Государственная дума». А уж разнообразных революционеров он зубами рвать готов. То есть Келлер – это цельный такой, непрошибаемый «слуга царю, отец солдатам», топящий исключительно за «православие, самодержавие, народность». Что по нынешним временам выглядит полнейшим идиотизмом. Но если он хочет говорить, то надо ехать. В общем, сообщив Санникову, что скоро буду, сам пошел готовиться. Хотя чего там готовиться? Открыл сейф и достав оттуда пакет, еще раз проверил наличие одной очень интересной бумаги. После чего, сунув пакет в планшетку, сообщив охране, куда мы направляемся, двинул к автомобилю.
По приезде сразу прошел в знакомый кабинет и увидел там, помимо Александра Сергеевича, усатого, худого, длинного старикана в мундире и орденах.
Лично «первую шашку» я до этого не лицезрел, но вряд ли это кто-то другой. Поэтому не заморачиваясь, просто вежливо козырнул:
– Здравия желаю, товарищи генералы. – И персонально в сторону орденоносца: – Комбриг Сварогов. Чур Пеленович.
«Голова» просто пожал протянутую руку, а вот старикан (у которого встопорщились усы при обращении «товарищи») козырнул в ответ:
– Генерал от кавалерии Келлер Федор Артурович.
После чего мы расселись за столом, и генерал поведал, для чего хотел устроить встречу. Оказалось, что он обо мне весьма наслышан. Ну дык, обо мне все уже слышали, и белые, и красные, и серо-буро-малиновые. Так что этому заявлению я не удивился. Далее Келлер проинформировал, что, узнав о захвате Одессы бригадой морпехов, думал собирать наиболее боеспособные части УНР для последующего выбивания красных из города. Но Петлюра спутал все карты, и пришлось отвлечься на более близкую угрозу. Ну а потом как-то очень быстро войск вообще не осталось…
Слушая собеседника, я несколько охренел. Вот уж точно про него говорилось, что дипломат из Келлера никакой. Зачем он в этой ситуации говорил про «выбивание», непонятно. Или он так позицию свою обозначает? Но уточнять не стал, а просто ответил:
– Мне про это известно. Но так и непонятна причина, по которой вы хотели встретиться.
Федор Артурович покряхтел и признался:
– Дело в том, что некоторым юнкерам было довольно опасно оставаться в Киеве. А сами они в основном из тех мест, где сейчас хозяйничает Совдепия…
В этот раз, даже не удивившись, лишь мысленно рукой махнул. Ведь явно ему что-то надо, а один хрен, за языком не следит. Нет, чтобы сказать «территории, находящейся под контролем Советов». Угу – рубит, как привык: «где хозяйничает Совдепия». Тут, вдруг поймав ускользавшую мысль, перебил генерала:
– Стоп. Юнкера, говорите? Так это ваши люди сейчас заныкались за Раздольным, в усадьбе помещика Трухачова? Тридцать семь юнкеров при трех офицерах?
Келлер удивился:
– Вы уже о них знаете?
Я чуть не сплюнул:
– Со вчерашнего обеда. Хорошо еще, те пацаны на петлюровцев не похожи, и мои разведчики решили сначала понаблюдать, а не сразу на них штурмовиков натравливать.
Мне действительно доложили об этих офицериках еще вчера. Но мы думали, что это бегущие от петлюровцев вояки, которые с ходу не решились проникнуть в Одессу, а остановились на подступах к городу для прояснения обстановки. Оказалось же вон оно как… Но не став предъявлять претензии, просто продолжил:
– А от меня чего вы хотите? Документы молодым людям для поездки до дома? Не вопрос! Можно сделать. Единственно, что хотел бы уточнить – а они не желают сами Родину защищать? Ведь их, собственно говоря, для этого и готовили. Или граждане юнкера, во главе с вами, решили окончательно плюнуть на страну? И я вовсе не Украину имею в виду. Хотя вы и ей тоже присягали…
Старикан вскинулся, положив руку на эфес сабли, но я решил слов не выбирать. Он со мной не выбирая слов, ну так и я тогда тоже не стану миндальничать. Поэтому продолжил:
– А чего вы так остро реагируете? В чем я не прав? Генералы, мля… Как тряхнуло Россию посильнее, так вы только собой и занимались! Кто в сепаратизм решил поиграть, кто себя верховным правителем объявил, кто сразу от страны кусок пожирнее отгрыз. С теми же немцами союзы заключали, только в путь. Грызлись меж собой, словно собаки. Кому монархизм не нравится, кому демократия, кому социализм. Ага, а с фрицами мы воевали. И Россию из кусочков тоже мы собирать будем. Те же поручики, работяги да матросня отмороженная. Получается, что для них слово «Родина» значит больше, чем для разных увешанных орденами «превосходительств». Тьфу, слов нет! Хотя вы, вон, даже царя-рохлю ради денег слили, чего уж про страну говорить…
Санников, с которым я всегда был предельно вежлив, даже рот приоткрыл, а медленно наливающийся кровью Келлер взорвался:
– Как ты смеешь?!
После чего весьма резво вскочил и, в два шага преодолев разделявшее нас расстояние, вознамерился влепить мне по морде. Я так удивился, что даже в отмах не пошел, лишь уклоняясь от бешеного генерала. Тот, «провалившись» в результате промаха, вовсе не успокоился, а схватился за саблю. Пришлось вскакивать со стула и, рявкнув стоящему у дверей Бергу, который уже вскинул автомат: «Не стрелять!», уворачиваться от остро заточенной железяки. «Танцевали» мы секунд, наверное, пять-семь. При этом старичок весьма резво и рубил, и колол. Я же всячески уворачивался, подставляя под удары предметы мебели. А когда оппонент, переводя дух, замедлился, в сердцах выдохнул:
– Да не вертись ты, мандавошка!
Воспользовавшись случаем, на попе проехал на другую сторону большого стола и уже оттуда нервно поинтересовался:
– Вы вообще с ума сошли?
Санников тоже не молчал:
– Федор Артурович, что с вами? Немедленно прекратите! Возьмите себя в руки!
Келлер застыл, а потом, бросив саблю на стол, тяжело опустился на стул с порубленной спинкой и закрыл лицо руками. Александр Сергеевич, с полностью охреневшей физиономией, чтобы хоть что-то сказать, слегка заикаясь, пояснил:
– Федор Артурович, очевидно, еще не оправился от недавней контузии…
Продолжая настороженно наблюдать за буйным пациентом, я раздраженно прокомментировал:
– Так пусть лечится! Чего он на людей-то бросается?
Генерал, наконец, вынырнул из ладоней и, глядя в пол, глухо сказал:
– Прошу извинить. Нервы ни к черту. – И повернув голову в мою сторону, добавил: – Но и вы не вправе столь пренебрежительно отзываться о государе.
Я возмутился:
– С чего бы «пренебрежительно»? Сказал, как есть. Царь, как руководитель, оказался профнепригоден, поэтому мы и имеем то, что имеем. Хотя как консультант СНК показывает себя довольно неплохо.
Орденоносец удивленно выпрямился:
– Кто консультант?
Вздохнув, я терпеливо пояснил:
– Гражданин Романов Николай Александрович вместе с семьей сейчас живет в Москве и плотно сотрудничает с Советом Народных Комиссаров.
Келлер тряхнул головой:
– Не может быть… Он ведь еще Временным правительством был отправлен в ссылку, в Тобольск…
Я кивнул:
– Так и было. А в конце весны этого года переведен в Москву.
Ну да. Так оно и было. В виде невинно убиенного святого Коля номер два ни мне, ни Седому нафиг не нужен был. Поэтому Жилин, как только очухался после ранения и вновь овладел обстановкой, выписал бывшего царя из Тобольска, словно бабушку из деревни. Так, чтобы тот был под постоянным приглядом. Ну и периодически навещал сидельца. Поначалу Романов бычился, но потом постепенно размяк и пошел на сотрудничество. И нужных знаний у царя хватало. Особенно касаемо разнообразных финансовых операций за пределами России. А это люди, пути, банки, тайные счета и прочие ништяки. Да и насчет тех или иных нюансов внутри страны бывший глава государства тоже мог дать весьма развернутую справку. Так что, как выяснилось, «анпиратор» не только ворон мог массово отстреливать, но еще и для дела сгодился. Поэтому говоря за сотрудничество, Келлеру я ни словом не преувеличил. Но тот все не мог поверить, до тех пор, пока я не показал извлеченную из планшетки бумагу. А там было что-то наподобие того, что кардинал написал для Миледи. Типа – податель сего действует от его имени и во благо государства. И подпись – Романов.
Федор Артурович документ только что на зуб не попробовал, а потом ошарашенно спросил:
– Это действительно рука его величества… Судя по дате, вы недавно виделись с государем?
Я хмыкнул:
– Эк вас переклинило… Николай Александрович отрекся полтора года назад. Так что обязанности царя исполняет СНК. И с Романовым я лично не встречался. Не до того было. Просто он, – тут я ввернул шпильку, – тоже «весьма наслышан» о Чуре Сварогове. И по просьбе товарища Жилина написал для меня этот документ. Вот как раз для крайне немногочисленных, но очень упертых, можно даже сказать, упоротых монархистов. Как видите – не зря. Так что вы десять минут назад чуть было не располовинили доверенное лицо обожаемого вами экс-императора.
Келлер, уже пришедший в себя, бледно улыбнулся:
– Ну да… я в вас даже попасть не мог… Зато теперь верю в то, что почитал за россказни. И в то, что вы на германскую конную лаву без оружия впереди всех пошли да немчуры без счета там накрошили.
Вспомнив долбанутого вороного «Шварценеггера», я передернул плечами:
– Поверьте, я не идиот. Просто лошадь, в смысле конь, оказался злобным педерастом и понес. Ну а там уже пришлось вертеться ужом на сковородке…
Генерал пару секунд хлопал глазами, а потом как-то невесело хохотнул:
– Вот теперь окончательно верю! У самого был подобный случай…
Ну а после этого разговор уже пошел без самодурских начальственных взбрыков. Причем мне даже извиниться пришлось, так как Келлер приволок сюда взвод курсантов вовсе не для того, чтобы мы им проездные выправили. Нет, он хотел, чтобы они влились в третий Херсонский корпус Березовского, осуществляя оборону губернии от петлюровцев. Точнее – вначале они собирались идти к Деникину. Но был большой риск, что через слоеный пирог из петлюровцев, красноармейцев Пархоменко, черногвардейцев Махно и кучу обычных крестьянских отрядов «самообороны» большой группой не пройдут. Уж очень там все бурлило, невзирая на холодное время года. Поэтому решили сразу двигать южнее (там пока было тихо), невзирая на наличие бригады морской пехоты. Но как оказалось, бригада-то сидела тихо, зато ее дозоры и патрули намертво перекрывали все возможные пути движения. И чтобы не нарваться на неприятности, беглецы затаились в доме у знакомого помещика. Но наслушавшись от управляющего усадьбой о новой политике большевиков, которые даже Деникина смогли перетянуть на свою сторону, Келлер решил переговорить с лично знакомым ему Санниковым и прояснить информацию из первых уст. Поэтому вчера вечером пришел к «голове» домой. А узнав, что к чему (и поняв, что страшный Чур его сразу хватать не станет), решил переговорить со мной. Уже вполне официально. Вот и поговорили. Как результат – убитое полукресло, павший от ран стул и взвод вооруженных юнкеров, готовых влиться в гарнизон обороны города.
Ну да… будь я среднестатистическим революционером от семнадцатого года, генерал бы меня просто загрыз. Вернее, никаких дел не стал бы иметь. А тут ему всю ночь Санников рассказывал, чем нынешние большевики-жилинцы отличаются от остальных, внеся тем самым окончательный раздрай в прямую душу старого вояки. И я даже не удивлялся тому, что буквально вчера этот человек собирался насмерть воевать с красными, а сегодня уже передает (считай под их командование) последних своих людей. Время такое.
Да и мы тоже стараемся вести себя в соответствии с новой парадигмой. Воздействуя тем самым не только на тех, с кем хоть как-то контактируем, но и посредством листовок, агитации и просто слухов, бьем по большим площадям. И как результат – после возвращения Жилина во власть буржуазно-демократические силы так и не смогли собрать достаточно вменяемый кулак для того, чтобы противостоять Советам. Разумеется, были и есть отдельные очаги сопротивления, но все познается в сравнении. И тот же Краснов, со своими упертыми словно ослы казачками, это просто мелочь по сравнению с Деникиным образца нашего девятнадцатого года.
А так и норовящий слиться Колчак? Блин, по-моему, если бы не агенты Седого в его окружении, адмирал бы уже свалил или обратно в Японию, или сразу к своим любимым англичанам. А он нам нужен. Нужен хотя бы для того, чтобы сибиряки (которые очень даже себе на уме) почувствовали разницу в подходах. Ведь в конце концов кто как не они должны стать героями песни, где «Партизанские отряды занимали города». А без Колчака то болото еще очень долго вхолостую булькать будет. Так что зверствовать ему, конечно, никто не даст, но там и простого либерально-демократического правления вполне хватит, чтобы люди в леса стали уходить.
А самое смешное, что наиболее неприкаянным во всей этой российской революционной сваре оказались именно монархисты. Они никому не были нужны. Вообще. Ни красным, ни белым, ни зеленым, ни уж тем более самым разнообразным националистам. Более того – совершенно все их считали крайне деструктивными элементами и всячески гнобили. Кто словесно, а кто и пулей.
Наверное, поэтому, когда я спросил у Келлера, куда тот собирается дальше, генерал, опустив плечи, признался:
– Раньше хотел предложить свои знания и умения Антону Ивановичу. Но теперь даже не знаю… – а потом, вскинув голову, улыбнулся: – Но что-нибудь обязательно придумаю! Лейб-гвардеец нигде не пропадет!
Ну а мне вдруг стало просто жалко этого одинокого старика, поэтому предложил:
– А вы и езжайте к Деникину. Или сразу в Москву, и там уже его дождитесь. Уж «первой шашке России» место всегда найдется. А я поспособствую…
И вот тут внезапно вылезло то, что и называется классовой неприязнью. Граф, герой нескольких войн (включая аж русско-турецкую), награжденный двумя офицерскими «Георгиями», красавец рубака, при виде которого «хруст французской булки» прямо-таки гремел в ушах, поджав губы, честно ответил:
– Не поймите меня превратно, господин Сварогов, но признаюсь – меня с души воротит от общения с охамевшим быдлом. И опасаюсь, что попав в их окружение, могу не сдержаться. А не все «товарищи» обладают вашей ловкостью… Так что – увольте.
Мне осталось лишь развести руками. Ну да что тут еще поделать? И человек вроде нормальный, но вот привычки и воспитание довлеют. А сколько еще их таких на просторах страны, кого «с души воротит» от общения с собственным народом? Тех, кто просто не может осознать, что все привилегии закончились и теперь надо именно учиться быть равными. Что кланяться в пояс и шапки ломать только из-за того, что он занимает более высокую строчку в Табели о рангах, уже никто не будет. Тысячи? Десятки тысяч? И если они не сумеют себя в этом консерватизме сломать, то светит человеку либо могилка на родной земле, либо безрадостное существование за границей.
Одно радует, что далеко не все столь «твердокаменны», как Келлер, и мы с ними вполне находим общий язык. Так что меня куда больше заботит азартная прыть целых полчищ разнообразных «революционеров», которые так и норовят влезть и испортить игру. Ну да ничего. Жилинцев с каждым днем становится все больше, и реагируем мы на смутьянов с завидной, вызывающей у них оторопь реакцией. Так что справимся.

* * *

А еще через день ко мне пришел странно подхихикивающий Сталин. Я грузина в таком состоянии еще никогда не видел, поэтому настороженно поинтересовался:
– Чему это ты так радуешься?
Тот, держа в одной руке бланк радио, а в другой какую-то украшенную печатями бумагу, положил их на стол передо мной:
– Ти толко посмотры, как интэрэсно совпало. Вот это, – он указал на бланк, – постановление СНК об объявлении Совэтской власти в Хэрсонской губэрнии. А вот это, – пододвинув ближе бумагу, – коллэктивное обращэние граждан города и городского собрания Одессы о просбэ взять власть в свои руки. Что скажэшь?
Я, улыбаясь, лишь плечами пожал:
– А что тут говорить? Похоже, мне перед Санниковым извиняться придется. Ему ведь обещалось, что мы здесь ненадолго, а оно вон как вышло.
Иосиф Виссарионович тоже усмехнулся:
– Он уже в курсе. И, по-моему, даже рад этому. Вэд дэ-факто он тут с самого твоего прихода исполнал чисто дэкоративные функции, направленные лишь на поддэржку функционированыя служб города.
– Все равно. Приличия никто не отменял, а вежливость это такая штука, которая ничего не стоит, но ценится весьма высоко.
Находящийся в приподнятом настроении грузин расхохотался:
– Вот тут ты прав. Даже офицеры это отмечают, называя твоих бойцов не просто морскими пехотынцами, а «вежлывыми людьми». Это уже как ваш фырменный стыль. Так что собырайся. Поедэм к Алэксандру Сэргеевичу. Извыняться будем. Да! А потом работат надо.
Работы действительно подвалило много. Тем более что сегодня подошел полк добровольцев-деникинцев. Вот я и хочу им усилить дивизию (хотя там только название, что дивизия) Березовского. Ну и небольшой комиссарский десант туда же кинуть. Лапин себе уже несколько десятков помощников воспитал, вот и посмотрим, на что они способны. А вообще, конечно, интересно получается – практически во всех частях Красной армии присутствуют офицеры на должностях военных консультантов. У нас же наоборот получается – в офицерских частях будут находиться комиссары, на должностях политических советников. Вот и посмотрим, что из этого получится. Тем более что птенцы Лапина никогда не станут нести пурги про «мировую революцию» или расписывать фантазийные прелести «пролетарского интернационализма». Нет, люди работают конкретно и четко, поясняя непонятливым особенности построения социализма в отдельно взятой стране. Едко высмеивая при этом прошлогодние провокационные маразмы, типа обобществления жен или упразднения границ.
Так что ожидают нас свершения интересные и дела необычные. Тем более, чекисты намедни тоже порадовали. Жилин мне отрадировал, что ребята Дзержинского занялись-таки операцией «Кадры». То есть отбором из числа отловленных беспризорников склонных к технике детей, десяти-тринадцати лет. Зачем? Да просто из тех, кто не снюхался, не спился, не увлекся уголовной романтикой и не особо тупых, решено было отобрать около пятисот кандидатов для особой учебы. Собирать их будут в Царицыне. И пока я тут шашкой машу, мурзилок (обоего пола) станут обучать азам. То есть читать, писать, считать, а также всему прочему, включая основы начертательной геометрии. Чтобы потом чертежи могли нормально понимать. Для чего мне это надо? Странный вопрос.
Просто я не собираюсь вечно бегать с автоматом. Мне это еще в прошлой жизни приелось. Добыча кладов это тоже дело временное. Организация сети фирм (как солидных, так и однодневок) за бугром и легализация части сокровищ – то всегда на мне. Тут разговора нет. Но помимо этого, Жилин озадачил и работой по специальности. Не зря ведь я в свое время машиностроительный закончил. Вот Седой и подбил на изготовление техники, а самое главное – двигателей. Я особо не брыкался, но выкатил встречное требование – работяг на своих предприятиях воспитывать буду с детства.
Просто у меня остался широчайший опыт взаимодействия с советскими рабочими конца восьмидесятых. И все их приколы я знаю, так как сам до армии пахал на заводе. Поэтому отлично представляю, откуда у большинства руки растут. Но в восьмидесятых руки могли быстро переместиться на правильное место, если «гегемон» был лично заинтересован в результате. А в этих временах… В общем, так скажу – специалисты были. Но немного. И когда количество предприятий резко стало увеличиваться, в «специалисты» попали вчерашние подсобные рабочие. Так их ведь хоть золотом с ног до головы осыпь, лучше они работать не станут. Тупо, потому что не могут. А если учесть жополизное отношение Советской власти к пролетариату, то этот самый пролетариат, не особо желая заниматься повышением квалификации, обурел в дугу.
Сейчас, конечно, такого постараемся не допустить, но я предпочел подстраховаться. Поэтому учить ребятишек будут отобранные мною мастера и под моим контролем. Учить так, чтобы будущему работяге в голову не могло прийти, что пошедший не по резьбе болт можно просто загнать на место кувалдой, а сварку заменить проволокой. Да, разумеется, им и платить за это станут по-царски. И все условия создавать. Но я так считаю, что если уж делать, то делать нормально. И вообще – как говорил (или еще не говорил?) наш картавенький вождь: «Лучше меньше, да лучше». Так что «пятилеток в три года» с нарушением технологических циклов и катастрофическим падением качества у меня точно не будет. Зато будет нормального качества техника, которая не ломается уже во время перегона от завода к покупателю.
А почему собирают именно беспризорников? Ну так, во-первых, их много и есть из кого выбирать. Во-вторых, далеко не все родители отдадут умненького ребенка куда-то на сторону. Мне геморрой с уговорами не нужен, так что первыми образцовыми рабочими РССР станут именно бывшие мурзилки. Ну а потом уже и «домашние» подтянутся. И с годами их будет становиться все больше и больше.
Но до начала воспитания из пацанов и девчонок правильных рабочих у меня еще год-полтора есть. А сейчас на носу обычная боевая рутина. Правда, тоже довольно увлекательная. Вон Ковпак что учудил! Ведь только я вернулся от одесского «головы», Сидор с решительным видом зашел в кабинет и доложил, что он нашел, где и через кого только можно добыть искомое мною оружие. Я чуть папиросой не подавился. Блин, напрягаю тут мировое масонство, элладийских «контрабасов» и местный криминалитет, а все необходимое находит мой же подчиненный.
Справившись с удивлением и усадив Сидора Артемьевича за стол, я предложил:
– Давай рассказывай, не тяни!
И мой героический командир подразделения трофейщиков, гордый от осознания выполнения важной миссии, улыбнулся и, доставая какие-то документы, приступил к докладу…

Конец третьей книги 
Продолжение следует